Я проснулась от тишины.
Странное ощущение – просыпаться от того, чего нет. Но именно так. Тишина разбудила меня в шесть утра, хотя будильник стоял на семь.
Три недели. Три недели я просыпаюсь в этой тишине и никак не могу к ней привыкнуть.
Раньше утро начиналось иначе. Сергей вставал в половине шестого, шёл в ванную, потом на кухню. Звякала ложечка о чашку. Щёлкал чайник. Скрипела дверца холодильника. Я слышала эти звуки сквозь сон и знала – утро наступило, мир на месте, всё идёт своим чередом.
Теперь чередом ничего не шло.
Я лежала на своей половине кровати. На своей – потому что его половина пустовала. Чистая, нетронутая, с идеально расправленной подушкой. Я даже бельё не меняла, хотя прошло уже три недели. Зачем? Он же не приходил.
Сорок пять. И впервые за двадцать три года я просыпаюсь одна.
Двадцать три года я была женой.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню.
Она встретила меня той же тишиной. Стол на четверых – мы покупали его, когда Антону было три. Он тогда требовал «свой стульчик, как у взрослых». Теперь Антону девятнадцать, он учится в Петербурге. Звонит раз в неделю, по воскресеньям. Катя живёт с парнем на другом конце города, ей двадцать два. Совсем взрослая – приезжает на дни рождения и Новый год.
Стол на четверых. Четыре стула. Я села на своё место, спиной к окну.
Напротив – пустота.
Чайник вскипел быстро. Я налила кофе в свою чашку. Его чашка – синяя, с отколотым краем – стояла в шкафу. Я не убрала её. Не смогла.
Сделала глоток и посмотрела на холодильник.
Записка.
Она висела там уже три недели – жёлтый листок, приклеенный магнитом в виде апельсина. Сергей оставил её в день, когда съезжал. Положил ключи на тумбочку в прихожей, посмотрел на меня – как-то странно, почти нежно – и ушёл. Я нашла записку через час. Сначала не поняла, что это. Потом прочитала.
«Ты хотела свободы. Используй её. Я верю, ты найдёшь себя».
Вот и всё. Ни упрёков, ни обвинений, ни «как ты могла». Только это.
Я хотела свободы.
Хотела ли?
***
Два месяца назад я пришла домой после работы и поняла, что больше не могу.
Не могу смотреть, как он сидит перед телевизором, переключая каналы. Не могу слушать его молчание за ужином. Не могу ждать, пока он заметит, что я в комнате.
Мы не ругались. В этом-то и дело – мы давно перестали ругаться. Ругаться можно с тем, кто тебе не безразличен. А Сергей стал мне... никаким. Не плохим мужем, не хорошим. Просто – никаким. Мы сидим за одним столом, спим в одной кровати – и при этом совершенно чужие.
Когда это началось? Я пыталась вспомнить и не могла. Может, когда Катя уехала из дома? Или раньше – когда он перестал спрашивать, как прошёл мой день? Или ещё раньше, годы назад, когда мы перестали разговаривать по-настоящему и перешли на обмен информацией: «Купи молоко», «Антон просил деньги», «Завтра задержусь»?
Двадцать три года брака. И где-то посередине мы потеряли друг друга.
В тот вечер я приготовила ужин – курицу с рисом, как он любит. Поставила тарелки. Налила себе чай. И сказала:
– Серёжа, я хочу развода.
Он не вздрогнул. Не уронил вилку. Не спросил «что случилось» и не закричал «ты с ума сошла». Он просто посмотрел на меня – впервые за долгое время посмотрел прямо в глаза – и кивнул.
– Хорошо. Если ты так хочешь – хорошо.
Я ждала спора. Ждала вопросов. Ждала хотя бы удивления.
Но он только отложил вилку и сказал:
– Спасибо, что освободила меня. Я тоже устал.
Устал.
Двадцать три года – и это всё, что осталось. Усталость.
Потом были бумаги. Суд. Раздел имущества – тихий, без скандалов. Квартира мне, машина ему, сбережения пополам. Дети всё знали, отнеслись спокойно. Катя сказала: «Мам, это ваша жизнь». Антон позвонил, спросил, нужна ли помощь с переездом. Я сказала – никто никуда не переезжает.
Сергей съехал через неделю после развода.
И оставил записку.
***
Утро. Ещё одно.
Я сделала зарядку перед открытым окном. Приняла душ. Накрасилась – зачем-то. Оделась. До работы оставалось два часа.
Раньше эти два часа были заполнены. Сварить ему кашу – овсянку, он другую не ел. Проверить, погладил ли рубашку. Напомнить про таблетки от давления. Положить в портфель бутерброд, хотя он всегда говорил, что не голодный.
Теперь – пустота.
Я села на диван и уставилась в стену.
Свобода. Вот она. Делай что хочешь.
Но я не знала, чего хочу.
Двадцать три года я знала. Знала, что хочу тишины – и вот она, тишина. Хочу, чтобы никто не трогал мои вещи – и вот, никто не трогает. Хочу просыпаться без будильника – и просыпаюсь.
Всё сбылось.
Почему же мне так плохо?
На работе было легче. Там были люди, отчёты, звонки, совещания. Там я была Юлия Павловна, главный бухгалтер, пятнадцать лет в компании. Там моя жизнь имела смысл – цифры сходились, сроки соблюдались, начальство хвалило.
А потом рабочий день заканчивался.
И я возвращалась в пустую квартиру.
***
На третий день после того, как Сергей съехал, я решила сделать ремонт.
Нет, не ремонт. Перестановку. Передвинуть мебель, выбросить старые вещи, купить новые занавески. Начать новую жизнь – как советуют в журналах.
Я открыла шкаф. Его половина была пуста. Пустые вешалки, пустые полки. Он забрал всё своё – аккуратно, до последнего носка. Будто и не жил здесь двадцать три года.
Я закрыла шкаф.
Передвигать мебель расхотелось.
На пятый день я поехала в торговый центр. Бродила по магазинам, смотрела на платья, туфли, сумки. Примерила красное платье – красивое, яркое, совсем не моё. Положила обратно.
Зашла в продуктовый. Купила только молоко.
На седьмой день позвонила Кате.
– Мам, ты как?
– Нормально. Ты приедешь в выходные?
– Не смогу, у Димы день рождения. На следующей неделе?
– Хорошо. На следующей.
Положила трубку. Посмотрела на телефон. Хотела позвонить Антону, но он сам обычно звонил по воскресеньям. Сегодня была среда.
Открыла контакты. Пролистала. Столько имён – коллеги, знакомые, дальние родственники. И ни одного человека, которому я могла бы позвонить просто так, посреди среды, и сказать: «Мне плохо».
Ни одного.
***
Две недели прошло.
Я освоила новый ритуал: утром – кофе в тишине, вечером – телевизор и вино. Бокал, иногда два. Не больше – я боялась превратиться в одну из тех женщин, о которых шепчутся соседки.
Квартира была идеально чистой. Я убиралась каждый день, хотя убирать было нечего. Порядок был единственным, что я контролировала.
Записка по-прежнему висела на холодильнике.
«Ты хотела свободы. Используй её. Я верю, ты найдёшь себя».
Каждое утро я читала эти слова. Каждое утро злилась. Почему он не спорил? Почему не попытался удержать? Почему так легко отпустил – будто только и ждал? И главное: откуда он знал, что я потеряла себя, если я сама этого не понимала?
Я думала, будет легко. Думала – вот разведусь, и начнётся настоящая жизнь. Та, которую я отложила на потом. Путешествия, хобби, подруги, может быть, даже новые отношения – кто знает? Сорок пять – не старость, жизнь только начинается, так пишут в журналах.
Но жизнь не начиналась.
Жизнь остановилась.
Я сидела посреди этой тишины и не понимала, что делать дальше. Двадцать три года я была частью чего-то большего – семьи, пары, «мы». Всё это время просыпалась с мыслью о других: что приготовить мужу, как помочь детям, кого отвезти, кому позвонить.
Теперь «мы» не было.
Были только я.
И эта я оказалась мне совершенно незнакома.
***
На исходе третьей недели, в четверг вечером, я не выдержала.
Достала бутылку вина, поставила на стол. Потом убрала обратно. Вместо этого нашла в телефоне номер Инны. Моя институтская подруга – единственный человек, который знал меня до Сергея. Мы виделись редко, созванивались ещё реже, но она была. Была всегда.
– Юлия? – голос удивлённый. – Что-то случилось?
– Нет. То есть да. То есть... Инна, можно я приеду?
Пауза.
– Сейчас?
– Если можно.
– Конечно. Жду.
Через час я сидела у неё на кухне. Маленькая квартирка на окраине, два кота, цветы на подоконниках. Инна жила одна десять лет – с тех пор, как похоронила мужа. Я думала, она несчастна. Но на плите что-то булькало, а её глаза смотрели спокойно.
– Рассказывай, – она поставила передо мной чашку.
И я рассказала. Про двадцать три года. Про развод без скандала. Про записку. Про пустоту.
Инна слушала, не перебивая.
– Знаешь, – сказала она, – самый страшный развод – тот, где никто не виноват. Не на кого злиться. Ты думала, будет битва – а вышла капитуляция.
Я молчала.
– Вы просто закончились, – сказала Инна. – Как батарейка. Не сломалась – села.
– И что мне делать?
– Жить.
– Но как? Я не знаю, кто я такая, если не жена и не мать.
– А кем ты хотела быть? До него?
Я не нашла, что ответить. Двадцать три года назад я стала женой, потом матерью. Эти роли заполнили всё.
Инна обняла меня.
– Вот и вспоминай. Времени теперь много. Знаешь, у нас при библиотеке курсы рисования по субботам. Приходи.
***
Я вернулась домой за полночь.
Квартира встретила темнотой и тишиной. Я не стала включать свет. Прошла на кухню, налила воды. Посмотрела на холодильник.
Записка светлела в лунном свете.
«Я верю, ты найдёшь себя».
Он верил. Сергей – человек, который знал меня двадцать три года и всё равно остался чужим – верил, что я найду себя. Может, даже больше, чем я сама.
Я подошла к холодильнику. Коснулась пальцами жёлтого листка.
Снять? Выбросить? Начать с чистого листа – в прямом смысле?
Рука не поднялась.
Я оставила записку на месте.
***
Следующее утро я встретила иначе.
Проснулась в шесть – от тишины, как обычно. Но не стала лежать и смотреть в потолок. Встала. Открыла шкаф – ту половину, которая теперь была моей. Достала платье, которое не надевала три года – синее, с белым воротником. Когда-то оно мне очень нравилось.
Надела.
Посмотрела в зеркало.
Женщина сорока пяти лет. Тонкие линии у глаз. Плечи чуть опущены – устала? или привычка прятаться? Но взгляд – не потухший. Настороженный, ищущий.
Я попробовала улыбнуться. Губы дрогнули, но послушались.
Потом пошла на кухню. Сварила кофе – как обычно. Налила в чашку – одну, свою. Села за стол.
Напротив – пустой стул.
Я смотрела на него и думала: может, это не пустота. Может, это – место. Место для кого-то нового. Или для меня самой – той, которую я ещё не знаю.
Инна сказала: вспоминай.
Но может, не надо вспоминать? Может, надо просто попробовать – и посмотреть, что получится?
Я допила кофе. Вымыла чашку. Посмотрела на холодильник.
Записка.
«Ты хотела свободы. Используй её».
Использовать. Не ждать, пока свобода наполнится смыслом сама. Не сидеть и не жалеть. Использовать.
Но как?
Этого я пока не знала.
Знала только одно: вчера не знала даже вопроса. А сегодня – знаю. Это уже шаг.
***
Вечером я снова позвонила Инне.
– Слушай, – сказала я, – ты говорила про курсы рисования. Которые по субботам.
– Говорила.
– Запиши меня.
Она засмеялась – легко, радостно.
– Записываю. Завтра в десять.
– Завтра суббота?
– Суббота.
Я положила трубку и подошла к окну.
За окном темнело. Зажигались фонари. Где-то внизу гуляла женщина с собакой – каждый вечер, в одно и то же время, уже двадцать лет. Я видела её тысячу раз и ни разу не задумывалась: счастлива ли она? Есть ли у неё муж, дети? Или она, как я теперь, одна?
Одна.
Слово больше не пугало.
Оно звучало – возможностью.
***
В субботу я пошла на курсы.
Маленький зал в подвале библиотеки. Мольберты, краски, восемь человек разного возраста. Преподавательница поставила передо мной яблоко и чашку:
– Рисуйте что видите. Не думайте, правильно или нет.
Рука дрожала. Яблоко походило на картошку, чашка – на ведро. Но я рисовала. Впервые за двадцать три года делала что-то для себя.
Когда вышла на улицу, шёл снег. Первый в этом году. Снежинка упала мне на щёку, и я засмеялась.
Просто так. Потому что могла.
***
Три месяца прошло с развода.
Я по-прежнему ходила на работу – цифры, отчёты, квартальный баланс. Но после работы жизнь изменилась. Рисовала каждую субботу. Ходила в кино с Инной. Съездила на море – одна, на три дня, взяла отгулы. Стояла на берегу, смотрела на волны и думала: вот она, свобода. Та самая, которую я хотела.
И почему-то думала о Сергее.
Не о том Сергее, который молчал за ужином и переключал каналы. О другом. О том, который двадцать три года назад вёз меня на старых «Жигулях» к морю, и мы пели песни, и он смеялся так, что машина виляла. О том, который держал мою руку в роддоме и плакал, когда родилась Катя. О том, который написал на холодильнике: «Я верю, ты найдёшь себя».
Он верил в меня. Даже когда я сама в себя не верила.
И он отпустил – не потому что разлюбил. А потому что любил.
На обратной дороге с моря я остановилась у кафе. Заказала кофе. Достала телефон.
Мы созванивались иногда – по делам. Он спрашивал, забрала ли я зимние вещи из кладовки. Я напоминала про день рождения Антона. Вежливо, коротко, как чужие.
А сейчас хотелось позвонить по-другому.
Палец завис над экраном.
И что сказать? «Прости»? «Я скучаю»? «Давай попробуем снова»?
Я положила телефон. Допила кофе. Поехала домой.
Но разговор, который не случился, крутился в голове всю ночь.
***
Ещё через месяц я позвонила.
– Серёжа, – сказала я. – Это я. Не по делу.
Пауза.
– Я ждал, – ответил он тихо.
– Ждал?
– С того дня, как ушёл. Надеялся, что позвонишь. Не про вещи.
Я молчала. Слёзы текли по щекам.
– Серёжа, я не знаю, кто я теперь. Я другая. Рисую, представляешь? Плохо, но рисую.
Он засмеялся. Тепло, как раньше.
– Хочу посмотреть. И знаешь, я тоже изменился. Научился готовить. Даже борщ.
– Борщ?
– Съедобный. Почти.
Мы помолчали. Но это было другое молчание – живое.
– Юля, давай встретимся. Помнишь кафе на Невском? Где я принёс тебе ромашки?
– Помню.
– Завтра?
– Оно ещё существует?
– Проверим.
***
Кафе существовало.
Сергей сидел у окна. Увидел меня, встал. В руках – ромашки. Как тогда, двадцать три года назад.
Он постарел. Седина на висках. Но улыбка – та самая.
– Привет.
– Привет.
Я взяла цветы.
– Серёжа, мы оба наделали ошибок. Молчали вместо того, чтобы говорить.
– Я удержал тебя, – сказал он тихо. – По-своему. Записка – это был мой способ. Не руками. Словами.
Он был прав. Та записка держала меня крепче любых объятий.
– Я хочу попробовать заново, – сказала я. – Но по-другому. Я теперь не только жена. Я – Юлия. Которая рисует и ездит к морю одна.
– А я – Сергей. Который варит борщ и двадцать три года любил одну женщину.
У меня защипало в глазах.
– Я замечала. Просто забыла, как это называется.
***
Свадьба была маленькая. Тот же ЗАГС, что двадцать три года назад. Катя, Антон, Инна.
– Вы сумасшедшие, – сказала Инна. – Развестись, чтобы снова пожениться.
– Иногда нужно потерять, чтобы найти.
После росписи мы поехали домой. Сергей открыл дверь, пропустил меня вперёд.
На кухне всё было как раньше. И записка – та самая – висела на холодильнике.
Сергей увидел, остановился.
– Не сняла?
– Не смогла. Она меня держала.
Я подошла к холодильнику. Сняла жёлтый листок. Перевернула.
На обратной стороне написала: «Я нашла. Спасибо, что ждал».
Приклеила обратно – этой стороной наружу.
Сергей обнял меня сзади. За окном падал снег. Мы молчали.
Но это было хорошее молчание. Наше.