Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4
Глава 5. Новое утро
Я почти не спала. Не из-за тревоги — хотя её было достаточно. А из-за странной, непривычной ясности в голове. Мысли текли ровно, холодно, как вода в горном ручье после таяния ледника. Я лежала в темноте и слушала, как Егор ворочается на своём краю матраса. Он не подошёл, не пытался заговорить. Его молчание было красноречивее любых слов. Между нами лежала не просто пропасть. Лежал целый океан из денег, недоверия и той горькой правды, которую мы оба увидели вчера.
Перед рассветом я наконец встала, накинула старый халат и вышла на балкон. Воздух был холодным, свежим, пахнущим мокрой землёй и обещанием. Я смотрела, как серое небо на востоке постепенно розовеет, и думала о письме деда Миши. «Береги дом». Дом. Какой?
Этот особняк с его холодным паркетом и тяжёлыми портьерами домом не был. Никогда. Моя маленькая квартирка с Егором — это было гнёздышко, но сейчас оно казалось частью чужой жизни, которую мне навязали. Может, дом — это и есть то чувство, которое поселилось во мне после вчерашнего? Эта тихая уверенность, что с тобой всё в порядке, даже если весь мир считает иначе.
Когда в доме начали просыпаться, я пошла вниз. Обычно в это время на кухне уже хлопотала Галина Петровна, отдавая тихие, чёткие распоряжения домработнице. Сегодня же кухня была пуста. Тихая. Лишь холодильник гудел своё монотонное.
Я включила свет, взяла чайник, наполнила его водой. Звук льющейся из крана воды казался оглушительно громким в этой тишине. Я поставила чайник на плиту, щелкнула конфоркой. Синее пламя вспыхнуло с мягким шипением и загудело, нарушая тишину. Это был простой, бытовой звук. Звук нормальной жизни.
И тогда я услышала шаги. Медленные, нерешительные. Я не обернулась. Я знала, кто это.
Галина Петровна остановилась в дверном проёме. Я почувствовала её взгляд у себя на спине. Колючий, изучающий. Я продолжала своё дело: достала две чашки — одну простую белую, свою, другую — из тонкого фарфора с позолотой, её. Положила в каждую по пакетику чая, который она терпеть не могла, считая его «пойлом для прислуги». Я любила именно этот, крепкий, с бергамотом.
Чайник начал шуметь, предупреждая о скором кипении. Я стояла и ждала. Стала ждать и она.
Наконец, она вошла. Не привычной уверенной походкой хозяйки, а как-то осторожно, будто боялась спугнуть самую тишину. Она села за стол на своё привычное место во главе. Но сегодня это место не выглядело главным. Оно было просто стулом у стола.
Я обернулась. Она сидела, положив руки на колени, и смотрела не на меня, а в окно. На её лице не было ни вчерашней ярости, ни привычной надменности. Была пустота. Глубокая, усталая пустота человека, который проиграл сражение, которого даже не понимал, как вести. Её идеальный макияж был смыт, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела… обычной. Пожилой женщиной. Хрупкой. Постаревшей за одну ночь.
Чайник закипел, пронзительно свистнув. Я выключила газ, взяла его и подошла к столу. Разлила кипяток по чашкам. Пар поднялся к её лицу, но она даже не моргнула.
Я села напротив. Не на краешек, как обычно. А полностью, откинувшись на спинку стула. Поставила свою простую чашку на стол с негромким, но твёрдым стуком.
Мы молчали. Тишина была не враждебной, а тяжёлой, насыщенной невысказанным. Она смотрела на пар, поднимающийся из её чашки. Потом её взгляд медленно поднялся и встретился с моим.
— Он… — начала она, и её голос был хриплым, несвежим, словно она не говорила целую вечность. — Он мне ничего не сказал. Ни слова.
Я поняла, что она говорит о дедушке Мише. О своём свёкре. О том, что он обошёл её своим решением, вычеркнул из главного уравнения своей жизни.
— Он много думал в последнее время, — тихо сказала я, повторяя вчерашние слова Николая Ивановича.
Она фыркнула, но беззлобно. Скорее с горьким пониманием. — Думал… да, думал. Обо всех, кроме нас. Кроме своей крови.
Она взяла чашку, обхватив её ладонями, будто пыталась согреться. — Почему? — спросила она наконец. И это был не крик, а искренний, сбитый, почти детский вопрос. — Что мы сделали не так?
Я посмотрела на неё и впервые увидела не монстра, не свекровь-тирана. Я увидела человека. Обиженного, запутавшегося, потерявшего опору. Она искренне не понимала. Вся её жизнь, её логика, её жертвы — всё это строилось на одной идее: семья, кровь, наследство. И эта логика дала сбой. Самый страшный.
— Вы ничего не сделали не так, — сказала я спокойно. — Вы всё сделали правильно. По-своему. Просто… он, кажется, искал чего-то другого.
— Чего? — быстро, с надеждой спросила она, будто я знала секретный код.
— Простоты, — ответила я, думая о пряниках, о разговорах на крыльце, о том, как он смеялся, когда я не могла отличить гаечный ключ от плоскогубцев.
Она задумалась, снова уставившись в чай. Потом медленно, будто каждое слово давалось с трудом, сказала: — Эти деньги… они всё разрушат. Ты понимаешь?
— Они уже всё разрушили, — сказала я. — Ещё вчера.
Она вздрогнула и посмотрела на меня. В её глазах промелькнуло что-то вроде уважения. Быстро, невольно. Она кивнула, признавая мою правоту.
— И что ты будешь делать? — спросила она уже другим тоном. Деловым. Прагматичным. Старая Галина Петровна на секунду проглянула сквозь трещины.
— Я не знаю, — честно призналась я. — Сначала встретимся с нотариусом. Потом… посмотрим. У меня есть время подумать.
Она снова кивнула. Потом отпила глоток чая и поморщилась. — Отвратительная бурда, — пробормотала она, но отставила чашку, не выплеснув содержимое, как сделала бы ещё вчера.
В дверях появился Егор. Он остановился, увидев нас сидящими вместе. Его лицо выразило такую степень растерянности, что стало почти жалко. Он не знал, куда ему встать, к кому прислониться.
— Доброе утро, — сказала я ему. Спокойно. Нейтрально.
— Д-доброе… — пробормотал он и неловко прошел к кофемашине, отвернувшись к нам спиной. Его плечи были напряжены. Он боялся. Боялся матери, боялся меня, боялся будущего.
Галина Петровна посмотрела на его спину, потом на меня. И в её взгляде я вдруг прочитала нечто общее. Не союз, нет. Скорее, взаимное понимание нашей общей проблемы. Проблемы по имени Егор. Человека, который так и не вырос.
Она тяжело вздохнула, отодвинула чашку и встала. — Мне нужно… мне нужно позвонить адвокату, — сказала она больше для виду, чем по делу. И вышла из кухни. Её шаги по паркету звучали уже не так уверенно.
Я допила свой чай. Он был крепким, горьковатым, бодрящим. Как правда. Я встала, помыла свою чашку и поставила её на полку. Её позолоченную чашку я оставила на столе. Пусть моет домработница. Или она сама.
Я прошла в холл. Николай Иванович как раз спускался по лестнице в своей старой толстовке и кроссовках.
— На рыбалку? — спросила я.
Он остановился, удивленно глянул на меня, потом хмыкнул. — Ага. Наверное, последний раз в этом сезоне. Вода холодная уже.
— Поймайте что-нибудь на ужин, — сказала я и улыбнулась. Слабо, но искренне.
Он снова удивленно посмотрел на меня, потом кивнул. — Постараюсь. И пошел к выходу, насвистывая какую-то старую мелодию.
Я поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Мне предстояла встреча с Петром Сергеевичем. Первый шаг в новую, пугающую и непонятную жизнь.
Проходя мимо зеркала в прихожей, я мельком взглянула на свое отражение. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами. Но глаза… Глаза были спокойными. Твердыми. В них не было страха. Была решимость.
Я не знала, что буду делать с миллионами. Не знала, останусь ли в этом доме, уйду ли от Егора, поеду ли куда-нибудь. Но я знала одно: с этого утра я больше не голодранка. Не сноха. Не приложение.
Я была Марина Игоревна Белова. Наследница. Хозяйка своей судьбы. И это, как оказалось, было куда страшнее и прекраснее, чем все миллионы деда Миши, вместе взятые.
Я открыла входную дверь и вышла на улицу. Навстречу холодному утру и своей новой, тихой, одинокой, но своей войне. Первой войне, которую я вела не на коленях, а стоя во весь рост.
Уважаемые читатели, пожалуйста комментируйте и подписывайтесь, продолжение следует, так же читайте другие рассказы