Глава 2. Удар
Слово «Марине» повисло в воздухе. Оно было тяжелым, чужим, не из этого мира. Оно ударило меня по слуху, но не долетело до сознания. Мозг отказывался складывать эти слоги в смысл. Как будто нотариус объявил на латыни. Я видел, как его губы двигаются, слышал звуки, но это был просто шум.
Первой отреагировала, как всегда, Ольга. Не криком, а резким, коротким выдохом — «Ах!» — будто ее ошпарили кипятком. Ее телефон выскользнул из расслабленных пальцев и с глухим стуком упал на дорогой персидский ковер. Она даже не посмотрела вниз. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. Но это был не прежний насмешливый взгляд. Это был взгляд чистого, неразбавленного изумления, граничащего с ужасом. В нем читался вопрос: «Этого не может быть. Это какая-то пошлая, дурацкая ошибка. Скажи, что это ошибка».
Но ошибки не было. Петр Сергеевич, не моргнув, продолжил читать формальности, но его голос теперь звучал как далекое гудение. Весь мир сузился до лиц вокруг этого стола. Я медленно, с трудом повернула голову к Егору.
Мой муж сидел, превратившись в статую. Его рот был приоткрыт, губы беззвучно шевелились, пытаясь повторить услышанное. Щеки, которые только что были бледными от напряжения, теперь залились неровными красными пятнами. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свою мать. В его глазах застыл немой, детский вопрос: «Мама? Что происходит? Что мне делать?». В этом взгляде была вся его жизнь. Все тридцать лет одобрения, попыток угодить, страха не соответствовать. И сейчас этот фундамент дал трещину с оглушительным грохотом, который слышала только я.
И тогда я посмотрела на нее. На Галину Петровну.
Она не двигалась. Она все еще сидела в своей королевской позе, идеально прямая. Но что-то сломалось внутри этой идеальности. Сначала просто ничего. Пустота. Потом, будто из глубины, на ее лицо начала медленно подниматься волна. Не краска, а наоборот — ее отсутствие. Цвет покидал ее кожу. Не равномерно, а пятнами. Сначала стали фарфорово-белыми щеки под слоем тонального крема. Потом побледнели, стали почти прозрачными губы, тщательно вырисованные помадой. Бледность расползалась, как масляное пятно, оставляя после себя мертвенную, восковую серость.
Это было не просто побледнение. Это было уничтожение. С лица стирались все признаки: уверенность, властность, надменность. Осталась только голая, непонимающая пустота. Глаза, всегда такие острые и оценивающие, стали стеклянными. Они смотрели сквозь меня, сквозь стену, в какую-то бездну. Ее пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки настолько сильно, что костяшки побелели, а длинный маникюр впился в ладонь. Но она, казалось, этого не чувствовала.
— Ты… — прошептала она. Звук был не громче шелеста бумаги, но он прозвучал в тишине как выстрел. Это было не слово, а хриплый выдох, последний звук лопающегося пузыря ее прежней жизни. В этом «ты» было все: обвинение, ненависть, отвращение и самое главное — то самое ледяное, абсолютное недоумение, с которым смотрят на природную катастрофу. Как на землетрясение или цунами. Нечто необъяснимое, несправедливое, стихийное и направленное лично против нее.
Звук ее шепота словно разбудил Николая Ивановича. Свекр медленно, с трудом, будто его шея заржавела, повернул голову от окна. Его взгляд скользнул по лицу жены, задержался на ее белых кулаках, потом перешел на меня. И в его глазах я увидела не изумление, не злость. Я увидела... усталую, горькую, понимающую грусть. И что-то еще. Что-то вроде намека на очень дальнюю, почти забытую справедливость. Он ничего не сказал. Просто тяжело вздохнул и снова уставился в окно. Но теперь он смотрел не на дождь. Он смотрел куда-то дальше, в свои мысли. И, кажется, впервые за многие годы в этих мыслях было не бегство, а какое-то тихое, горькое решение.
А я? Что чувствовала я?
Сначала — ничего. Пустота. Как после сильнейшего взрыва, когда на секунду наступает абсолютная тишина. Потом в эту пустоту хлынули ощущения, но они были физическими, оторванными от смысла. В ушах зазвенело, высоко и тонко, как комариный писк после грохота. Воздух. Мне не хватало воздуха. Я пыталась вдохнуть, но грудная клетка не слушалась, будто ее сдавили стальным обручем. Я открыла рот, но дыхание застряло где-то в горле, превратившись в короткий, беззвучный спазм.
— Мне?..
Это ошибка…
— Наконец выдавила я. Но голос был не мой. Какой-то сиплый, чужой. Это была не просьба, не утверждение. Это был автоматический звук, который издают, когда не знают, что сказать.
Петр Сергеевич, наконец закончив чтение юридических деталей, поднял глаза.
— Нет ошибки, — сказал он с той же профессиональной бесстрастностью. — Документ составлен корректно, заверен, оспорить его в суде на основании формальных признаков будет невозможно. Это последняя, осознанная воля Михаила Петровича.
— Осознанная?! — Голос Галины Петровны сорвался с ее белых губ хриплым, надтреснутым криком. Она впервые за все время повысила голос, и это было страшнее любой истерики. — Какая осознанная! Он был старик! Он не понимал, что творит! Его обманули! Его... его обработали!
Она вскочила с кресла. Оно отъехало назад с резким скрипом. Теперь она стояла, опираясь на стол кончиками пальцев. Ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как у животного в лихорадке. Вся ее выдержка, весь ее лоск испарились. Перед нами была просто разъяренная, загнанная в угол женщина, увидившая, как рушится мир, который она строила всю жизнь.
— Вы! — Она ткнула пальцем в сторону нотариуса. Ее палец дрожал. — Вы должны были проверить! Вы обязаны были увидеть, что он не в себе! Это мошенничество!
— Галина Петровна, — голос Петра Сергеевича остался ледяным, ровным. — Я предлагаю вам успокоиться. Все медицинские справки о дееспособности завещателя приложены. Вы можете с ними ознакомиться. Ваши эмоции понятны, но они не изменят содержания документа.
Ольга, наконец оторвав взгляд от меня, подняла свой телефон. Не для того, чтобы что-то написать. Она просто сжимала его в руке, как единственную знакомую вещь в этом внезапно перевернутом мире.
— Мама...
— Тихо сказала она, но та ее не услышала.
Егор наконец пошевелился. Он поднял руку, словно хотел дотронуться до матери, успокоить ее, но рука замерла в полуметре от нее. Он не посмел. Вместо этого он обернулся ко мне. В его глазах была паника. Чистая, животная паника человека, который не знает, за кого ему теперь быть. За мать, которая всегда была его законом? Или за жену, которая вдруг оказалась... кем? Богачом? Преступницей? Чужим человеком с миллионами?
— Марина... — прошептал он. — Что... как?
Я хотела ответить. Хотела сказать: «Я не знаю». Но слова не шли. Я могла только смотреть на него. Смотреть и видеть, как пропасть между нами, и так уже широкой, теперь превратилась в настоящий каньон. Его вопрос был не обо мне. Он был о нем самом. «Что мне теперь делать?»
Петр Сергеевич аккуратно сложил бумаги, положил их обратно в папку. Звук закрывающегося замка прозвучал как приговор.
— На этом процедура оглашения завершена, — объявил он. — Копии завещания будут подготовлены и направлены наследнице и другим заинтересованным лицам в установленном порядке. Все дальнейшие вопросы, в том числе о порядке вступления в наследство, вы можете обсудить со мной в частном порядке, Марина Игоревна.
Он назвал мое имя. Тихо, уважительно. Не «голодранка», не «сноха». Марина Игоревна. Наследница.
И в этот момент реальность наконец, со страшным опозданием, обрушилась на меня всей своей тяжестью. Это не сон. Не ошибка. Это правда.
Мне оставили миллионы. А я только что потеряла все, что у меня было.
Уважаемые читатели, пожалуйста комментируйте и подписывайтесь, продолжение следует, так же читайте другие рассказы
История Людмилы, которую двадцать лет не замечали
Одноклассницы называли неудачницей, но они не знали что я скупала их долги