Глава 3. Осада
Молчание в лифте было таким густым, что его можно было резать ножом. Мы спускались с десятого этажа, и с каждым этажом давление нарастало. Зеркальные стены лифта множили наши отражения: бледное, потерянное лицо Егора; моё, закрытое маской оцепенения; искажённое лицо ярости Галины Петровны. Ольга пялилась в свой телефон, но я видела, как её пальцы дрожат над экраном. Она не печатала. Она просто сжимала его, как амулет. Николай Иванович смотрел на индикатор этажей, будто молился, чтобы дверь открылась быстрее.
Двери разъехались с мягким шипением. Галина Петровна вышла первой, её каблуки отбивали чёткую, гневную дробь по мраморному полу холла. Мы, как привязанные, потянулись за ней.
Машина — большой чёрный внедорожник — ждала у подъезда. Дождь кончился, оставив после себя мокрый асфальт и тяжёлое серое небо. Свёкр молча сел за руль, включил зажигание. Галина Петровна рывком открыла переднюю пассажирскую дверь и швырнула на сиденье свою кожаную сумку. Ольга юркнула на заднее сиденье за ней. Егор машинально открыл мне дверь с другой стороны. Наши взгляды встретились на секунду. В его глазах была паническая просьба: «Не говори ничего. Пожалуйста, просто молчи». Я села. Он обошёл машину и устроился рядом, прижавшись к своему окну, максимально далеко от меня.
Двери захлопнулись. Стало тихо. Слишком тихо. Было слышно, как работает двигатель и как тяжело дышит Галина Петровна на переднем сиденье. Николай Иванович тронулся с места плавно, как катафалк.
Мы проехали метров сто. Мимо проплывали солидные здания, ухоженные скверы. Мир за стеклом был спокоен и нормален. А внутри этой стальной коробки зрело цунами.
Оно вырвалось, когда мы остановились на красном светофоре.
— Я же говорила!
Голос Галины Петровны не кричал. Он визжал. Высоко, пронзительно, с надрывом, от которого содрогнулось всё внутри. Она резко обернулась через сиденье, и её лицо, всё ещё смертельно бледное, было теперь искажено такой ненавистью, что я невольно отпрянула к дверце.
— Говорила всем! С первого дня! Голодранка! Сиротишка! Подкидыш из того приюта! — Она выпаливала слова, не переводя дыхания, слюнявя шипящие согласные. — Она всё подстроила! Всё высчитала! Подобралась к старику, когда он ослаб! Чаи разливала, пироги подносила! А мы, дураки, думали — ну, ладно, пусть приблудная собачка по дому бегает, жалко ведь!
— Мама, перестань… — слабо пробормотал Егор, не глядя ни на кого. Его голос был таким тихим, что его заглушил стук дворников о стекло.
— Молчи! — рявкнула она, переводя на него свой взгляд, полный ярости и предательства. — Ты больше всего виноват! Ослеп! Привёз эту… эту тварь в наш дом! В нашу семью! И что теперь? Теперь она хозяйка? Она будет нам указывать? На мои деньги?!
Слово «мои» прозвучало с такой болью и яростью, будто у неё вырвали внутренний орган. Она снова уставилась на меня. Её глаза были красными от лопнувших капилляров.
— Колдовство! — выдохнула она с ледяной уверенностью. — Гадание какое-то! Травы подкладывала! Иначе быть не может! Нормальный человек так не поступит! Дед Миша любил нас! Он обожал Олю! Он гордился Егором!
Ольга, услышав своё имя, всхлипнула. Не от жалости к деду, нет. От обиды за себя.
— Да, мам… Он обещал мне помочь с салоном… — проговорила она шепотом, и в её голосе впервые не было насмешки, а была детская обида. — А теперь она… она всё получит.
Это «она» прозвучало как диагноз. Как клеймо. Я была не человеком, а «оно». Проблемой. Стихийным бедствием.
Ком в горле, который стоял с момента оглашения завещания, наконец вырос до таких размеров, что стало физически больно. Я пыталась сглотнуть, но не могла. Горло было пережато. Воздух с трудом пробивался в лёгкие короткими, прерывистыми рывками. Я смотрела на профиль Егора. Он сжал веки, его челюсть напряглась. Он ничего не сказал. Ни слова в мою защиту. Ни попытки остановить этот поток грязи. Он просто сидел и терпел, как терпел всегда. Его молчание было громче любого крика. Оно говорило: «Это слишком тяжело. Я не могу. Просто перетерпи».
— Галя, хватит, — вдруг тихо, но твёрдо сказал Николай Иванович, не отрывая глаз от дороги. — Веди себя прилично.
Это было как спичка, брошенная в бензин.
— Прилично?! — взревела она, обрушившись на него. — Мне вести себя прилично?! Когда у меня в машине сидит воровка, которая обокрала моих детей?! Ты что, тоже куплен? Она и тебя обвела вокруг пальца, старый дурак? Ты знал? Ты что-то подозревал?!
Свёкр резко выдохнул. Его пальцы побелели на руле.
— Я знал, что отец был в здравом уме. И знал, что он много думал в последнее время. Всё, — закончил он коротко. Больше он не сказал ни слова. Но его фраза повисла в воздухе странным намёком. О чём он думал?
Машина резко свернула на нашу улицу, к большому кирпичному особняку, который я за три года так и не смогла назвать домом. Николай Иванович почти вписался в ворота, заглушил двигатель.
Момента тишины не было. Галина Петровна выскочила из машины, даже не закрыв дверь, и быстрыми, резкими шагами направилась к парадному входу. Ольга бросилась за ней. Егор медленно открыл свою дверь и вышел, не оглядываясь. Я осталась сидеть. Моё тело не слушалось. Ноги стали ватными.
— Выходи, Марина, — тихо сказал Николай Иванович, уже стоя на подъездной дорожке. Он не смотрел на меня. — Нечего тут сидеть.
Я сделала над собой усилие, открыла дверь и вывалилась наружу. Холодный влажный воздух ударил в лицо, и это немного привело в чувство. Я пошла к дому, чувствуя спиной взгляд свёкра. Не злой. Усталый. Как будто он смотрел на неизбежное.
В прихожей царил хаос. Галина Петровна уже скинула пальто и швырнула его на ближайший стул. Она стояла посреди холла, дыша, как загнанная лошадь.
— Так, — сказала она, и её голос внезапно стал низким, холодным, деловым. Истерика кончилась. Началась война. — Так, так. Договоримся, как цивилизованные люди. Ты, — она ткнула пальцем в мою сторону, — сейчас же садись и пишешь отказ. От всего. В пользу семьи. В пользу законных наследников. Поняла?
Я остановилась, всё ещё держась за косяк двери.
— Я… не могу, — тихо сказала я. Мой голос я услышала впервые. Он был хриплым, но в нём не было дрожи.
— Не МОЖЕШЬ? — её голос снова взвился вверх. Она сделала два шага ко мне. — Что значит не можешь? Это же не твоё! Ты что, не понимаешь? Это нажито нашим трудом, кровью этой семьи! Ты здесь никто! Ты здесь гостья! Гостья, которую приютили! И ты смеешь…
— Это воля деда Миши, — перебила я её. Слово «дед Миша» вырвалось само. Я никогда не называла его так при ней. Её глаза сузились до щёлочек. — Он так решил. Юрист сказал…
— К чёрту юриста! К чёрту его волю! — закричала она, теряя контроль над холодным тоном. — Я не позволю! Я не допущу, чтобы какая-то проходимка разорила мою семью! Егор! — она обернулась к сыну, который робко стоял в дверях гостиной. — Скажи ей! Прикажи ей! Она твоя жена, она должна тебя слушаться! Заставь её написать отказ!
Егор вздрогнул. Он посмотрел на мать, потом на меня. Его лицо было искажено мукой.
— Марина… — начал он. — Может… Может, действительно… Ты же не справишься с такими деньгами… Это же ответственность… Лучше пусть мама…
Его слова добили меня. Не крики свекрови, не ненависть. Эта трусливая, жалкая попытка угодить. В этот момент я поняла окончательно: союзника у меня здесь нет. Ни одного.
— Я пойду в свою комнату, — сказала я чётко, обводя взглядом всех: свекровь, золовку, мужа. — Мне нужно подумать. Одну.
И, не дожидаясь ответа, я повернулась и пошла наверх. По лестнице, которая всегда казалась мне слишком длинной и чужой. За моей спиной на секунду воцарилась тишина, а потом я услышала приглушённый, яростный шёпот Галины Петровны, обращённый к Егору: «Иди к ней! Не отпускай её! Объясни! Убедите!»
Но шагов за мной не последовало. Дверь в нашу с Егором комнату я закрыла за собой и повернула ключ. Звук щелчка замка был крошечным, но очень важным. Первым самостоятельным действием за долгое время.
Я прислонилась спиной к холодной деревянной двери и закрыла глаза. За дверью был враждебный мир, который только что объявил мне войну. А в этой комнате… в этой комнате была только я. И та самая коробка, которую я так и не открыла.
Уважаемые читатели, пожалуйста комментируйте и подписывайтесь, продолжение следует, так же читайте другие рассказы