Замок провернулся с третьего раза — личинку давно пора было менять, но руки не доходили. Егор толкнул дверь плечом, шагнул в прихожую, и квартира встретила его тем набором звуков, который за пятнадцать лет стал точнее любого приветствия: бормотание телевизора из комнаты Сони, стук ножа о разделочную доску на кухне, шипение чего-то на сковородке. Пахло жареным луком.
— Руки мой, через пять минут ужин, — сказала Диана из кухни, не оборачиваясь.
Егор повесил пуховик, стянул ботинки. В зеркале прихожей мелькнул мужик в очках — уставший, с красными от ветра щеками, с проседью на висках, которая за последний год перестала быть «лёгкой». Сорок один год, начальник отдела снабжения, завод «СамараПромСервис». Стабильная работа, стабильная зарплата, стабильная жизнь. Стабильная усталость.
За ужином Диана говорила про ванную. Плитка пошла трещинами у самого пола, за унитазом подтекало, и если не сделать сейчас, зимой станет хуже.
— Я посчитала. Плитка, работа, смеситель — тысяч сто двадцать минимум. Если без изысков.
Егор кивал, ковыряя вилкой котлету. Сто двадцать. У них на счету лежало двести семьдесят — копили с весны. Если ванную делать, останется сто пятьдесят. А ещё Соне зимняя куртка, ОСАГО на машину в январе, и матери он обещал помочь с лекарствами.
— Давай после Нового года, — сказал он.
Диана посмотрела на него тем взглядом, который означал: «Я знала, что ты так скажешь, и не буду спорить, но запомню».
— После так после.
Соня доела, сказала «спасибо», унесла тарелку и ушла к себе. Двенадцать лет, шестой класс, художественная школа. Рисовала акварелью, мечтала о графическом планшете, которого не просила вслух — потому что чувствовала, что дорого. Егор это замечал и каждый раз ощущал в груди что-то тёплое и тяжёлое одновременно.
Он мыл посуду, когда зазвонил телефон. На экране — «Ника». Сестра не звонила два месяца. Даже на день рождения матери прислала голосовое — весёлое, шумное, с «целую-обнимаю-скоро-приеду», — но так и не приехала.
— Братик! Привет! Как вы там?
Голос звонкий, быстрый, как всегда. Ника говорила так, будто только что вбежала в комнату — запыхавшись от радости, от важности, от самой себя.
— Нормально, — сказал Егор, зажимая телефон плечом и вытирая руки полотенцем. — Ты как?
— Слушай, у нас тут столько всего! Ростов вообще — другая планета, я тебе говорила? Артём нашёл потрясающее помещение, прямо у парка Горького, первый этаж, отдельный вход. Мы кофейню открываем!
— Кофейню, — повторил Егор.
— «Южный двор» — прикинь, какое название? Артём сам придумал. У нас уже концепция есть, меню, дизайн, вообще всё. Знаешь, как будет? Кирпичная стена, деревянные столики, меловая доска с меню...
Она говорила минут семь. Егор слушал, переставляя тарелки в сушке. Он любил Нику. Давно, привычно, с того самого чувства «я старший, я отвечаю», которое поселилось в нём двадцать один год назад, в больничном коридоре, где пахло хлоркой и бедой. Отцу было сорок шесть. Инфаркт. Егору — двадцать, Нике — тринадцать. Мать тогда сказала: «Ты теперь за нас отвечаешь». Не попросила — констатировала. И Егор принял это не как слова, а как должностную инструкцию.
С тех пор он помогал. Всегда. Деньги на Никины «курсы дизайна» в Москве — она не доучилась, вернулась через полтора года. Деньги на переезд из Москвы обратно. Потом — на переезд к подруге в Воронеж, потом на «залог за квартиру» в Ростове, когда съехалась с Артёмом. Каждый раз — другие слова, другой город, другой «проект». Та же мелодия.
— Так вот, братик, — Ника чуть понизила голос, и Егор внутренне напрягся, потому что знал эту интонацию. Переход от восторга к просьбе. — У меня к тебе разговор. Серьёзный, но хороший.
Кредит. Два миллиона четыреста тысяч. На ИП Артёма. Банк одобрил, но нужен поручитель — у Артёма ИП свежее, подтверждённого дохода не хватает.
— Это формальность, Егор. Вообще ни о чём. Просто подпись, банк так требует. Артём всё выплатит, у него уже есть договорённости на кейтеринг, два корпоратива в декабре заказали.
— Два четыреста, — сказал Егор.
— Ну да. На пять лет. Ежемесячный платёж — пятьдесят шесть тысяч. Для кофейни это вообще ерунда, за полгода выйдем в плюс, Артём считал.
Егор закрыл воду. В раковине лежала последняя тарелка — мокрая, с пеной.
— Ника, ты понимаешь, что поручительство — это не «просто подпись»? Если вы не платите — плачу я.
— Ой, братик, ну ты что. Ты меня знаешь. Я же не пропаду. Это наш шанс, понимаешь? Первый настоящий бизнес. Артём столько работал для этого.
Егор промолчал. Он не знал, что Артём «столько работал». Он знал, что Артём — обаятельный ростовский парень, крупный, шумный, который умеет зажечь собеседника планами и ни разу в жизни не довёл ни один план до конца. Егор видел его дважды — на семейном ужине у матери и по видеозвонку. Оба раза Артём много шутил и ни разу не сказал ничего конкретного.
— Я подумаю, — сказал Егор.
— Только не долго, ладно? Нам до конца месяца надо подать документы.
Он положил трубку и понял, что Диана стоит в дверях кухни. В домашних штанах и серой футболке, волосы собраны в хвост, на лице — выражение человека, который услышал достаточно.
— Сколько? — спросила она.
— Два четыреста.
Диана села за стол. Скрестила руки на груди.
— Платёж в месяц?
— Пятьдесят шесть.
— Срок?
— Пять лет.
Она кивнула — не как человек, который соглашается, а как бухгалтер, который свёл дебет с кредитом.
— Егор. Если они не заплатят — платить будешь ты. Не Ника, не Артём, не твоя мать. Ты. А значит — мы. Шестьдесят пять с пенями, до половины твоей зарплаты. Ты понимаешь, что это?
— Они заплатят.
— Откуда ты знаешь?
— Ника говорит, у Артёма уже есть заказы.
Диана помолчала. Потом сказала — ровно, без злости, но так, что каждое слово ложилось отдельно, как гвоздь:
— Ника говорила, что доучится на дизайнера. Ника говорила, что вернёт двадцать тысяч за переезд. Ника говорила, что в Ростове «всё будет по-другому». Ты замечаешь закономерность, или мне нарисовать график?
Егор не ответил. Он знал, что она права. Знал это тем знанием, которое сидит не в голове, а где-то в животе — тяжёлое, неудобное, такое, от которого не отмахнёшься, но которое можно не замечать, если не смотреть в ту сторону.
Они легли молча. Диана читала что-то в телефоне, Егор лежал на спине и слушал, как за стеной Соня ворочается на кровати. Потом Диана выключила свет и повернулась к стене.
Телефон тихо вздрогнул на тумбочке. Сообщение от матери.
«Егорушка, помоги Никуське. Она так старается, ей бы чуточку поддержки. Папа бы хотел, чтобы вы помогали друг другу. Вы же родная кровь ❤️»
Он прочитал дважды. Положил телефон экраном вниз. Закрыл глаза.
А внутри стоял двадцатилетний парень в больничном коридоре и обещал, что справится.
Через неделю Егор поехал в банк. Офис на Московском шоссе, третий этаж, стеклянные перегородки, запах нового ковролина. Девушка-менеджер с бейджиком «Анастасия» улыбнулась, разложила бумаги. Четыре экземпляра, двадцать страниц мелким шрифтом. Егор прочитал первый лист, второй, остановился на слове «солидарная ответственность». Слово было знакомое, но сейчас ощущалось иначе — тяжелее.
— Здесь, здесь и вот тут. И ещё подпись на последней странице, пожалуйста.
Егор расписался. Ручка была банковская, с логотипом, неожиданно тяжёлая для шариковой.
— Поздравляю, — сказала Анастасия. — Всё оформлено.
Он вышел на улицу. Ноябрь, ветер с Волги, мокрый асфальт, серое небо без единого просвета. Достал телефон — пропущенный от Дианы. Посмотрел на экран три секунды.
Убрал телефон в карман.
Не перезвонил.
Длинные гудки
Зима прошла тихо, как проходит зима, когда ждёшь чего-то — непонятно чего. Егор работал, Диана работала, Соня рисовала. Ника присылала фотографии: кофейня почти готова. Кирпичная стена — настоящая, не фальшивая, Артём сам отбивал штукатурку. Деревянная стойка, покрытая лаком. Меловая доска с пробным меню. Стеклянная банка с печеньем у кассы. «Южный двор» — надпись на вывеске, аккуратные буквы, зелёный на бежевом.
Красиво. На фото всё всегда красиво.
Егор показал Диане. Она посмотрела, кивнула, ничего не сказала. Не потому что не хотела порадоваться — а потому что для неё фотография ремонта и ежемесячный платёж в пятьдесят шесть тысяч были связаны прямой линией. Красивая стена — это не прибыль. Красивая стена — это расход.
В декабре пришёл первый платёж. Ника скинула скриншот: «Оплачено! 🎉» Егор выдохнул и не заметил, что выдохнул. Январь — тоже. Февраль — тоже. В марте фотографии стали приходить реже. Раз в неделю, потом раз в две. Егор написал Нике — ответ пришёл через день: «Всё хорошо, замоталась, открытие перенесли на апрель, небольшие задержки с оборудованием». Он написал ещё через неделю — ответ через два дня: «Артём решает вопросы с поставщиками, скоро открываемся, пришлю видео!»
Видео не пришло.
В конце марта Егор получил SMS. Не от Ники — от банка. Белые буквы на экране, простые и точные, как диагноз: «По кредитному договору №... зафиксирована просрочка платежа. Просим обеспечить погашение в течение 5 рабочих дней».
Он перечитал три раза. Стоял на крыльце заводоуправления, в руке — сигарета, которую забыл прикурить. Мимо прошёл охранник Саныч, кивнул. Егор кивнул в ответ и набрал Нику.
Она взяла не сразу. Четвёртый гудок, пятый.
— Алло? Ой, привет, братик!
Голос — виноватый, быстрый, знакомый. Так говорят дети, когда их застукали, но они ещё надеются, что обойдётся.
— Ника, мне пришла смска из банка. Просрочка.
— Ой, я знаю, знаю! Артём перепутал даты, представляешь? У него карта привязана к другому счёту, и автоплатёж не прошёл. Завтра оплатит, не волнуйся. Это техническая ерунда.
— Ника, это серьёзно.
— Братик, ну ты что, я же всё контролирую. Завтра-послезавтра — всё будет, обещаю.
Платёж закрыли через неделю. С пеней. Егор увидел уведомление и выдохнул — но на этот раз заметил, что выдыхает. Что-то внутри сдвинулось. Не мысль — ощущение. Как гудение в стене, которое слышишь ночью, когда всё тихо, и не можешь понять, откуда идёт.
Апрель. Снова SMS. Второй пропущенный платёж.
Ника не взяла трубку. Ни с первого звонка, ни со второго. Перезвонила через два дня — голос другой, тише, без восклицательных знаков.
— Привет, братик. Я видела, что ты звонил. Прости, тут сумасшедшие дни.
— Ника, второй пропуск. Что происходит?
Пауза. Три секунды, четыре.
— У нас кассовый разрыв. Артём берёт подработку, через месяц закроем всё разом. Это временное, понимаешь? Первый год всегда так, все говорят.
— А кофейня работает?
Пауза длиннее.
— Работает. Но выходим в ноль пока. Понимаешь, локация хорошая, но трафик пешеходный ещё не набрали, рекламу надо, а бюджета...
Она говорила ещё минут пять. Егор слушал и ловил себя на том, что слышит не слова, а пространство между словами. Там, в паузах, в «ну» и «понимаешь», в этом бесконечном «временное» — сидело что-то другое. Что-то, что Ника не произносила, потому что если произнести — станет правдой.
Диана нашла в кармане его куртки сложенную вчетверо бумажку. Не специально — искала ключ от гаража. На бумажке были цифры и даты его почерком: «просрочка», «пеня», «дата до…». Вечером, когда Соня ушла к себе, села за кухонный стол и положила бумажку перед ним.
— Второй, — сказала она.
Не вопрос. Констатация.
— Я разберусь, — сказал Егор.
— Ты это говоришь каждый раз, когда речь о твоей сестре.
— Диана...
— Я не ругаюсь. Я говорю факт. Два пропущенных платежа за два месяца. По нарастающей. Ты понимаешь, что будет дальше, или мне посчитать?
Егор молчал. Он понимал. Но «понимать» и «признать вслух» — это два разных действия, и между ними — пропасть размером в двадцать один год привычки нести.
Ночью он не спал. Вышел на балкон, закурил. Самарская весна за окном выглядела как поздняя осень — серая, мокрая, с ветром, который тянул с Волги запах мокрой земли и чего-то железного. На балконе стоял старый стул и пепельница, спрятанная за цветочным горшком Дианы. Егор курил и смотрел на окна дома напротив. Большинство были тёмные. Три часа ночи. Нормальные люди спят.
Дверь за спиной тихо открылась.
— Пап, ты чего?
Соня стояла в пижаме с совами, босая, щурилась от балконного света.
— Всё нормально, зайка. Иди спи.
— А ты чего не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— О работе.
Соня посмотрела на него — внимательно, по-взрослому. Кивнула. Ушла. Егор затушил сигарету и минуту слушал, как она шлёпает по коридору обратно. Потом достал телефон и набрал Нику.
Длинные гудки. Пять. Шесть. Семь. Восемь.
«Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала».
Он не оставил. Положил телефон на перила балкона и понял, что этот звук — длинные гудки в тишине — будет теперь сниться.
Абонент недоступен
В мае Ника перестала отвечать.
Сначала телефон гудел — долго, ровно, как сигнал, который уже никому не предназначен. Потом перестал. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Егор выучил эту фразу наизусть: каждое слово, каждую паузу автоматического голоса. Иногда звонил просто чтобы услышать — как человек нажимает на синяк, проверяя, болит ли ещё.
Болело.
Артём — та же история. Телефон выключен. Мессенджеры — два серых значка, сообщения не прочитаны. Профиль в соцсети без обновлений с марта.
Банковское письмо пришло в середине мая. Не SMS — бумажное, на бланке, с печатью и исходящим номером. Егор достал его из почтового ящика в подъезде, между рекламой пиццерии и квитанцией за домофон. «Требование о досрочном погашении кредита в полном объёме...» — банк воспользовался правом: три просрочки подряд, и по условиям договора кредитор вправе потребовать весь остаток разом. Тело кредита, набежавшие проценты, пени, штрафы — итого 2 614 000 руб. Егор стоял у металлических ящиков и читал, а буквы чуть расплывались — не от слёз, от усталости. Было два четыреста — стало два шестьсот с лишним. Не потому что пени такие огромные, а потому что весь кредит теперь предъявлен ему целиком, сразу, как будто он его и брал.
Он начал искать Нику.
Первой позвонил матери. Валентина Сергеевна ответила сразу — она всегда держала телефон рядом, на кухонном столе, возле сахарницы.
— Егорушка? Что случилось?
— Мам, Ника не отвечает. Уже три недели. Ты с ней разговаривала?
Пауза.
— Ну... она писала на прошлой неделе. Коротко. «Мам, всё ок, замоталась, целую». Я ответила, а она не прочитала.
— Три недели не звонит. Телефон не берёт.
— Как это — не берёт? Может, потеряла?
В голосе матери — знакомая интонация. Не тревога, а предтревога: желание верить, что всё объяснимо, что есть простая причина, бытовая, безопасная. Потеряла телефон. Уехала, где нет связи. Занята.
— Мам, она не потеряла телефон. Она не платит по кредиту. Третий месяц подряд.
Тишина. Потом — осторожно:
— Ты про ту кофейню? Может, задержка какая-то, банки же сами путают...
— Мам. Не путают. Три просроченных платежа. Мне пришло официальное письмо. Два миллиона шестьсот. Это мой долг теперь, ты понимаешь?
Валентина Сергеевна молчала. Егор слышал в трубке тиканье кухонных часов — тех самых, с кукушкой, которые висели у неё ещё при отце.
— Я попробую ей дозвониться, — сказала мать наконец. — Может, мне ответит.
Не ответила.
Егор позвонил Светке — Никиной подруге, ещё самарской, которая три года назад тоже перебралась на юг, в Ростов. Они пересекались по праздникам, обменивались «привет-как-дела» раз в полгода. Светка взяла трубку, и по первым секундам тишины Егор понял, что она знает больше, чем скажет.
— Свет, ты Нику давно видела?
— Давно. Месяца два, наверное. Может, больше.
— А кофейню?
Пауза.
— Слушай... Я мимо проходила недавно. Там закрыто. Окна заклеены газетами. Я подумала — ремонт. Но вывески нет уже. Сняли.
Егор закрыл глаза. Прижал телефон к уху так, что стало больно.
— Свет, ты не знаешь, где они?
— Нет. Ника пропала из чатов. Я ей писала — не прочитала. Думала, обиделась на что-то. Она бывает такая — ну, ты знаешь.
Он знал. Ника всегда уходила в молчание, когда не знала, что сказать. В школе — прогуливала после двоек. В Москве — перестала звонить, когда бросила курсы. В Воронеже — исчезла на месяц перед тем, как попросить денег на возвращение. Её тишина всегда означала одно: случилось что-то, с чем она не справляется, и вместо того чтобы сказать — она бежит.
Вечером Егор сидел за ноутбуком и искал «Южный двор». Страница в соцсети — сто двенадцать подписчиков. Последний пост — два с половиной месяца назад, фотография латте-арта: «Временно закрыты по техническим причинам! Скоро вернёмся с новинками! ☕🔥». Под постом — три лайка и комментарий от аккаунта с нулём подписчиков: «Ждём!». Егор пролистал ленту: фотографии ремонта, фото Артёма за стойкой (широкая улыбка, фартук, большой палец вверх), фото печенья, фото вывески. Дата первого поста — декабрь прошлого года. Всего — семнадцать публикаций. Жизнь бизнеса уложилась в семнадцать фотографий.
К юристу Егор поехал в последнюю пятницу мая. Ольгу Петровну Рожкову нашёл через знакомого на заводе — тот разводился и хвалил: «Жёсткая тётка, но по делу». Кабинет на третьем этаже бизнес-центра у железнодорожного вокзала, маленький, с окном во двор. На столе — папки, чашка с остывшим чаем, рамка с дипломом на стене, рядом — календарь позапрошлого года. Ольга Петровна — худая, коротко стриженная, очки на цепочке. Говорила, как пишут в актах: точно, сухо, без лишнего.
Егор положил перед ней банковское письмо и копию договора поручительства. Она читала минуты три, не поднимая головы. Потом сняла очки и посмотрела на него.
— Егор Владимирович, я понимаю, что вам тяжело это слышать. Но юридически вы — полный должник. Солидарная ответственность по статье 363 ГК. Банк имеет право требовать с вас всю сумму, не разыскивая заёмщика.
— Всю?
— Всю. Тело кредита, проценты, пени, штрафы. Они могут обратить взыскание на ваш доход — до пятидесяти процентов заработной платы. На счета. В перспективе — на имущество.
Егор сидел и слушал. Слова были понятные, каждое по отдельности. Вместе они складывались во что-то, что не помещалось в голове.
— А регрессный иск? Я же могу потребовать с них?
— Можете. Формально. Подаёте иск к Горелову Артёму Юрьевичу, суд, решение в вашу пользу — почти наверняка. Но дальше начинается реальность: если у Горелова нет ни имущества, ни зарегистрированного белого дохода — взыскивать не с чего. Исполнительный лист ляжет в стол у приставов, и вы будете ждать, пока у него что-нибудь появится. Может появиться. А может — нет.
Пауза. За окном кто-то сигналил.
— Вы договор перед подписанием читали? — спросила она. Без осуждения, но и без сочувствия.
Егор не ответил.
Дома стало тихо. Не ссорно — просто тихо. Диана разговаривала с ним ровным, деловым тоном, как с коллегой по работе, с которым надо решить техническую задачу. Без обвинений. Без «я же говорила». Хуже.
— Сколько, по итогу? — спросила она, когда Соня ушла на рисование.
— С пенями — два шестьсот с лишним. Юрист говорит, будет расти.
— Сколько в месяц будут списывать, если дойдёт до приставов?
— До шестидесяти пяти.
Диана стояла у раковины. Повернулась, взяла полотенце, вытерла руки. Движения точные, неторопливые. Потом аккуратно повесила полотенце на крючок и посмотрела на него.
— Ванную в этом году делать не будем, — сказала она. Не вопрос.
— Нет.
— И в следующем, скорее всего, тоже.
Егор кивнул.
Диана ушла в комнату. Он стоял на кухне и слышал, как она закрыла за собой дверь — не хлопнула, а именно закрыла. Аккуратно. Без звука. Как ставят тарелку на сушку, когда боятся что-нибудь разбить.
Мать звонила каждый вечер. Голос тревожный, жалобный, с этим её вечным «Егорушка».
— Ты дозвонился до Ники?
— Нет, мам.
— Она жива?
— Жива, наверное. Светка говорит, видела её пару месяцев назад.
— Слава богу. А кофейня что?
— Закрылась.
Молчание. Потом:
— Может, они просто на ремонт...
— Мам.
Он не знал, что было хуже: что мать тревожилась за Нику — или что она до сих пор ни разу не спросила, как он.
На работе Егор держался. Отчёты, заявки, поставщики — всё как обычно. Только стал задерживаться допоздна и курить на пожарной лестнице — чего не делал последние восемь месяцев. В один из таких вечеров его застал Лёша Шатров, начальник соседнего отдела. Ровесник, простой мужик, из тех, кто в пятницу пьёт пиво у гаража и знает про футбол больше, чем про психологию.
— Мальцев, ты чего тут сидишь? — Лёша присел рядом на ступеньку. — Тебя Диана потеряла, что ли?
— Курю.
— Ты ж бросил.
— Раскурил.
Лёша посмотрел на него. Помолчал.
— Чего случилось-то?
Егор рассказал. Коротко, без деталей, без эмоций. Сестра попросила стать поручителем. Подписал. Кафе закрылось. Сестра пропала. Долг — два шестьсот и растёт.
Лёша слушал, не перебивая. Потом покрутил в пальцах зажигалку и сказал:
— Слушай, я не знаю, что тебе тут сказать. Я в юридическом не разбираюсь. Но если бы мой брат мне такое устроил — я бы ему сказал, что он мне больше не брат. И трубку больше не брал бы. Вообще. Никогда.
Егор кивнул. Но это было не про него. «Не брать трубку» — для тех, кто может забыть, что он старший. А Егор помнил. Его рука сама тянулась к телефону: взять, выслушать, решить. Даже если слушать уже нечего.
Той ночью он не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за стеной Соня сопит во сне. Потом взял телефон и открыл инстаграм Ники. Профиль открытый. Последняя публикация — три дня назад. Фотография: море, бетонная набережная, бумажный стакан кофе с собой. Солнце, блики на воде. Без геолокации — но юг, это видно по свету, по зелени, по всему. Подпись: «Перезагрузка 🌊».
Четыре сердечка от подруг. Комментарий: «Красотка! Отдыхай! 💕»
Егор смотрел на этот стакан кофе. На море, которое могло быть где угодно — Сочи, Геленджик, Крым. Где-то там, на побережье, где тепло и далеко. На слово «перезагрузка». Два шестьсот. Приставы. Половина зарплаты. А она — на набережной, с кофе, с эмодзи волны.
Он положил телефон экраном вниз на тумбочку. Лёг на спину. Закрыл глаза.
Не уснул до рассвета.
Цена подписи
Нику он нашёл в июне — не потому что она дала себя найти, а потому что Егор искал.
Светка, Никина подруга, написала сама: «Слушай, мне тут знакомая скинула — видела Артёма в Анапе, он в ресторане на набережной работает, „Ветер". Вроде на кухне или в зале, не поняла. Ника с ним, снимают квартиру где-то в центре. Узнала её номер.».
Анапа. Четыреста километров от Ростова. Кофейня — мёртвая, кредит — живой, а они — в приморском городке, где сезон, туристы и ощущение, что прошлое осталось за горным перевалом.
Егор подождал два дня. Потом купил новую сим-карту в салоне связи по дороге с работы. Вставил в старый телефон Сони, который лежал в ящике стола. Набрал Никин номер.
Три гудка. Четыре.
— Алло?
Голос — настороженный, незнакомый. Так отвечают на звонки с неизвестных номеров: готовые сбросить.
— Ника, это я.
Тишина. Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять.
Потом — другой голос. Тихий, мелкий, будто она стала меньше ростом за эти месяцы.
— Привет, братик.
Егор сидел на кухне. Диана увела Соню к подруге на день рождения. Квартира была пустая, и каждое слово звучало громче обычного.
— Как ты? — спросил он. И сам не понял, зачем. Привычка.
— Нормально... Ну, как нормально. Живём тут пока. Артём работает. Я... пока ищу.
— Ника, мне банк выставляет два шестьсот. С пенями и штрафами. Мне будут списывать с зарплаты.
— Я знаю, — тихо.
— Откуда знаешь?
— Я... думала об этом. Каждый день думала.
— Думала и молчала.
Пауза. Потом — всхлип. Ника заплакала. Не театрально, не напоказ. Тихо, сдавленно, как плачут люди, которые долго держались и устали держаться.
— Егор, мне так стыдно. Ты не представляешь. Я каждый раз хотела позвонить и не могла. Я набирала номер и клала трубку. Сто раз. Потому что я не знала, что сказать. Потому что я всё испортила, и я это понимаю, и мне так плохо...
— Ника...
— Нет, подожди, дай мне сказать. Я ужасная. Я знаю. Артём говорил, что вытянет, я ему верила, мы оба верили, а потом всё посыпалось — аренда, поставщики, налоговая, кассовый аппарат, и клиентов почти не было, и мы ждали-ждали, и Артём сказал, что если закрыть и уехать — хотя бы долги по аренде не будут расти. И мы уехали. И я знала, что должна тебе позвонить. Но не могла.
Егор слушал. В окне — июньское небо, лёгкое, ясное, совершенно безразличное. Где-то во дворе дети играли в мяч. Стук-стук-стук — по асфальту.
— Ника, ты можешь что-нибудь? Хоть что-то. Рассрочку? Часть? Вы работаете оба?
— Артём работает. В ресторане. Но платят немного, и квартира...
— А ты?
— Я пока... Ищу. Хочу маникюрный кабинет попробовать, у меня знакомая...
— Ника. Два миллиона шестьсот. Ты понимаешь эту цифру?
— Понимаю, — шёпотом.
— Мне будут списывать до половины зарплаты. У меня дочь. Жена. Мне сорок один год. Я больше пятнадцати лет строил эту жизнь.
— Я знаю...
— Вы можете платить хотя бы часть ежемесячного платежа? Хотя бы двадцать тысяч?
Тишина. Долгая. За ней — та пустота, которая наступает, когда человек ищет слова и не находит. Не потому что не хочет — потому что слов, которые были бы правдой и одновременно надеждой, просто нет.
— Сейчас — нет, — сказала Ника. — Но когда мы встанем на ноги...
Егор закрыл глаза.
Он слышал эту фразу раньше. Не от Ники — от самого себя. Двадцать один год назад, в больничном коридоре. «Мам, я справлюсь. Когда встану на ноги — всё будет хорошо». Только он-то встал. Пошёл работать, содержал мать и сестру, тянул семью, выучился на вечернем, дорос до начальника. Встал на ноги и стоит.
А Ника всё ещё ищет ноги, на которые можно встать. В тридцать четыре года. В очередном городе. С очередным планом. И с очередным «когда-нибудь».
— Ладно, — сказал Егор.
— Братик, прости меня. Я правда...
— Ладно, Ника.
— Ты злишься?
Он подумал. Честно подумал — несколько секунд, которые тянулись, как минуты.
— Нет. Я не злюсь.
Это была правда. Злость — это когда есть на что надеяться, и надежду отнимают. А тут надеяться было не на что уже давно. Он просто не хотел это признавать.
Положил трубку. Посидел минуту. Потом встал и вымыл кружку, из которой пил чай. Потом почему-то полез под раковину — проверить, не подтекает ли сифон. Не подтекал. Егор всё равно подтянул гайку. Потом проверил кран в ванной. Потом пошёл в коридор и наконец поменял личинку замка — ту самую, которая заедала с осени. Руки делали, голова молчала. Так ему было легче.
Диана вернулась с Соней в семь вечера. Соня ушла к себе — рисовать. Диана поставила чайник, села за стол, посмотрела на Егора.
— Ты нашёл её.
Не вопрос.
— Нашёл. В Анапе. Артём работает в ресторане. Она ищет работу. Платить не могут. Ни сейчас, ни в ближайшее время.
Диана слушала, обхватив кружку ладонями, хотя чай ещё не остыл.
— Что сказал юрист?
— Реструктуризация — единственный вариант. Уменьшить ежемесячный платёж, растянуть срок. Регрессный иск — можно, но если у Артёма ничего нет, толку мало.
— То есть мы платим.
— Мы платим.
Диана поставила кружку. Медленно, точно, как ставит предмет человек, который контролирует каждое движение, чтобы не потерять контроль над всем остальным.
— Егор, я не ухожу, — сказала она. — Но ты должен понять одну вещь. Я больше не буду делать вид, что это нормально. Что каждый раз, когда твоя сестра решает за нас — это «семейное». Это не семейное. Это наше. Моё и Сонино. И если ты хочешь, чтобы мы остались — ты будешь выбирать нас. Не вместо них. Но первыми.
Егор смотрел на неё. На тонкие пальцы вокруг кружки. На хвост, который чуть съехал набок. На серьёзное, усталое лицо без косметики. Женщина, которая пятнадцать лет жила с человеком, для которого «семья» означало не только её. И которая имела на это право — злиться. Но не злилась. Просто говорила, как есть.
— Хорошо, — сказал он.
Вечером позвонила мать. Она уже знала — Ника позвонила ей, плача. Валентина Сергеевна говорила тем голосом, который Егор слышал всю жизнь — мягким, просительным, примиряющим.
— Егорушка, она же не специально. Она запуталась. Она девочка ещё, по сути...
— Мам, — Егор перебил. Впервые. — Ей тридцать четыре. Она не девочка. У неё муж, у неё был бизнес, у неё были взрослые решения — и взрослые последствия.
— Но она же плачет...
— А я плачу, мам. Деньгами. Каждый месяц. Два миллиона шестьсот. И когда дойдёт до приставов — у меня будут списывать половину зарплаты. У меня дочь двенадцати лет. Ей куртку зимнюю надо, а не тётины слёзы.
Тишина. Длинная. Тиканье кукушки в трубке.
— И папа, — Егор сказал это тише, но не мягче, — папа не хотел бы, чтобы я платил за чужие ошибки. Он хотел бы, чтобы я свою семью удержал.
Мать молчала. Потом:
— Ты злишься.
— Нет, мам. Я устал.
Она не нашлась, что ответить. Впервые за двадцать один год Егор сказал ей «нет» — и мир не рухнул. Потолок не упал. Кукушка в часах не замолчала. Просто стало тихо. Новая тишина — неуютная, непривычная, но почему-то не невыносимая.
Поздно вечером, когда Соня уснула, а Диана сидела в комнате с книгой, Егор достал калькулятор и графики платежей. Разложил на кухонном столе. Зарплата. Подработка — можно консультировать по закупкам, Лёша давно подкидывал контакты. Расходы. Минимальные. Что можно сократить. Что нельзя.
Диана вышла на кухню. Посмотрела на бумаги. Молча села рядом.
— Если реструктуризация пройдёт, платёж будет около пятидесяти четырёх тысяч, — сказал Егор. — Срок вырастет до семи лет.
— Покажи.
Он показал. Она взяла карандаш и начала считать рядом с его записями. Бухгалтерским почерком — мелким, ровным, без помарок. Вычёркивала, подписывала, сводила.
Они сидели рядом — не друг напротив друга, а рядом, плечо к плечу, над одними цифрами. И это был первый раз за несколько месяцев, когда они были вместе. Не против друг друга. Рядом. Над одной задачей.
За окном стемнело. Самарское лето пахло тополем и нагретым асфальтом. На кухне тикали часы.
Чужой долг
Снег в Самаре в ту зиму лёг рано и сразу — плотный, тяжёлый, привычный. К Новому году навалило столько, что дворники не справлялись, и Егор по утрам расчищал дорожку от подъезда до парковки сам. Просыпался в шесть, пока все спали, надевал старую куртку и работал лопатой минут двадцать. Хорошая привычка — не для двора, для головы. Тело занято, мысли отпускают.
Прошло семь месяцев.
Егор платил. Каждый месяц — пятьдесят четыре тысячи тридцать восемь рублей. После реструктуризации, которую удалось согласовать с банком через Ольгу Петровну. Срок вырос до семи лет. Платёж стал чуть меньше, но всё равно — больше трети зарплаты. Деньги уходили пятнадцатого числа, автоматом, и каждый раз Егор чувствовал, как что-то внутри сжимается и отпускает, сжимается и отпускает — как сердце, которое делает лишний удар.
Жизнь изменилась. Не катастрофически — но ощутимо, как меняется квартира, когда из неё выносят один предмет мебели: вроде всё то же самое, а пространство другое. Ремонт ванной отложен — плитка так и трескалась, Егор замазал швы герметиком, этого хватило. Рыбалка — только городская набережная, без поездок. КАСКО не продлили — ездил аккуратнее. Отпуск — дома. Подарки — скромнее.
Графический планшет для Сони — на Новый год. Диана нашла на «Авито», почти новый, предыдущая хозяйка брала и забросила. Соня развернула коробку, посмотрела, моргнула — и обняла обоих разом, молча, крепко. Егор стоял, обнимая дочь и жену, и думал, что вот за это — за этот момент, за эти руки вокруг шеи, за этот вдох — он и платит. Не за Никину кофейню. За право быть здесь.
Подработка помогала. Лёша свёл его с небольшой фирмой, которая занималась промышленными вентиляторами — им нужен был консультант по закупкам, два-три вечера в неделю. Деньги небольшие, но стабильные. Егор возвращался домой к девяти, ужинал разогретым, проверял уроки Сони, если она ещё не спала, и ложился.
Курить бросил. Не героическим усилием воли, не после прочитанной книги. Просто однажды в ноябре стоял на балконе с сигаретой, посчитал в уме: пачка — сто девяносто рублей, две пачки в неделю — тысяча пятьсот двадцать в месяц, восемнадцать тысяч в год. Восемнадцать тысяч — это две зимние куртки для Сони. Или полтора визита к стоматологу для Дианы. Или треть месячного платежа. Он потушил сигарету и больше не закуривал. Не сила воли — арифметика.
С Дианой они выжили. Не в том смысле, в каком это говорят в фильмах — с объятиями на фоне заката. Тише. Прозаичнее. Они стали говорить прямо — без намёков, без «ты сам должен догадаться», без молчаливых обид, которые раньше могли длиться три дня. Не потому что прошли терапию. Потому что стало не до дипломатии. Когда считаешь каждую тысячу, врать друг другу — роскошь.
Иногда это было похоже на близость. Иногда — на деловое партнёрство. Иногда Диана смеялась над чем-то в телефоне и показывала ему, и он смеялся тоже, и на секунду всё было как раньше. А иногда они сидели рядом и молчали, и молчание было не пустым, а просто — усталым. Но они были рядом. И этого оказалось не мало.
Мать приехала на Новый год. Через весь город, на двух автобусах, с клетчатой сумкой и пакетом. Привезла банку клубничного варенья и вязаный свитер для Сони — серый, с оленями, вязала сама, по ночам, при свете торшера. Свитер был чуть великоват. Соня надела и сказала: «Бабуль, он идеальный», — и Валентина Сергеевна улыбнулась так, что морщины у глаз стали глубже.
За ужином — оливье, селёдка под шубой, мандарины, «Ирония судьбы» в телевизоре — было почти нормально. Почти. Мать была тише обычного, осторожнее. Не шутила про «когда внуков ещё», не давала советов, не рассказывала про соседку Зину и её давление. Сидела, ела, улыбалась Соне, иногда поглядывала на Егора — быстро, мельком, будто проверяла, на месте ли он.
Когда Соня ушла к себе — показывать подружке планшет по видеосвязи — Валентина Сергеевна собрала тарелки. Диана мыла, мать вытирала. Егор стоял у окна с чашкой чая. Мандариновая кожура на столе, запах хвои от маленькой ёлки, которую Соня нарядила гирляндой и тремя шарами.
— Егорушка, — сказала мать, не оборачиваясь от раковины. — Ника спрашивала про тебя.
Диана не повернулась. Продолжала мыть. Но Егор видел, как её плечи чуть напряглись.
— Она хочет позвонить, — добавила мать. Осторожно, как ставят стакан на край стола.
Егор сделал глоток чая. Посмотрел в окно. Во дворе — оранжевый фонарь, снег, детская горка, занесённая по самую лесенку.
— Я знаю, мам, — сказал он.
И ничего больше.
Валентина Сергеевна подождала. Секунду, две, пять. «Я знаю» — это не «я позвоню». И не «не хочу». Это что-то третье, для чего у неё не было слов. Впервые в жизни она не стала настаивать.
В первых числах января мать уехала. Егор отвёз её на автобусную остановку. Она поцеловала его в щёку — губы тёплые, пахло чем-то домашним, то ли вареньем, то ли просто — матерью. Сказала: «Береги себя». Он кивнул. Она пошла к автобусу, и он смотрел, как она поднимается по ступенькам — тяжело, держась за поручень, — и думал, что она стала ниже ростом. Или ему казалось.
Обычный будний вечер, середина января. Девять часов, за окном — чернота и снег. Егор вернулся с подработки, разулся в прихожей, повесил куртку. В квартире тихо. На кухне — тарелка с ужином под пищевой плёнкой. Рядом записка Дианиным почерком, мелким и ровным: «Разогрей. Мы спим. Д.»
Он поставил тарелку в микроволновку. Пока грелось — стоял у окна и смотрел на двор. Снег шёл мелкий, косой, фонарь раскачивался на ветру. Во дворе — ни души. Только машины, засыпанные белым, и следы чьих-то ботинок, которые уже заметало.
Телефон завибрировал в кармане. Незнакомый номер. Егор посмотрел на экран — не из записной книжки, не рекламный, просто одиннадцать цифр, за которыми мог быть кто угодно. Но он почему-то сразу понял — откуда. Не ответил. Через минуту пришло голосовое сообщение.
Он нажал на треугольник.
Голос Ники — тихий, осторожный, как шаги по чужой квартире ночью. Будто боялась, что он не дослушает.
«Братик. Это я. Я знаю, что ты... В общем. Я не прошу ничего. Просто хотела сказать, что думаю о тебе. И что мне... Ну. Ладно. Позвони, если захочешь. Или не звони. Я пойму. Пока.»
Егор прослушал. Стоял у окна, прижав телефон к уху. Потом прослушал ещё раз. Голос сестры — знакомый, мелкий, с этим её «ну» и «в общем», которые она вставляла, когда не могла найти главное слово. Тридцать четыре года, а голос — как у той тринадцатилетней девчонки, которая пряталась в своей комнате после похорон отца и не выходила два дня.
Он опустил телефон. Посмотрел на экран. Маленький значок голосового сообщения, синяя полоска, одна минута двенадцать секунд Никиной жизни.
Нажал «удалить».
Подтвердил.
Микроволновка пискнула. Он достал тарелку, сел за стол, поел. Макароны с котлетой, Дианины — простые, нормальные. Вымыл тарелку. Вытер. Поставил в сушку. Проверил, закрыта ли входная дверь — закрыта, замок новый, не заедает. Погасил свет на кухне.
Прошёл по тёмному коридору. Заглянул к Соне. Она спала на боку, подложив ладонь под щёку. На одеяле лежал раскрытый альбом — незаконченный рисунок, акварель, что-то похожее на кошку на подоконнике. Рядом, у Сониных ног, свернувшись, спала Муся — настоящая кошка, серая, с белой грудкой. Егор постоял в дверях. Не стал поправлять одеяло — не хотел будить.
Зашёл к себе. Диана спала, повернувшись к стене, как всегда. Дышала ровно. Егор разделся в темноте, лёг рядом. Аккуратно, чтобы не потревожить. Одеяло прохладное, подушка — привычная, продавленная в нужном месте.
Лежал и смотрел в потолок.
Где-то внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Чьи-то шаги — вверх по лестнице. Потом — тишина.
Снег за окном шёл и шёл, заметая следы.