Бахилы всё время сползали. Никита поправлял их носком, потом рукой — и снова, как назло. Он запомнил эту мелкую, унизительную суету: не коридор и не стерильный запах, а то, как он, взрослый мужчина, стоит у двери и думает о бахилах, лишь бы не думать о том, зачем они сюда пришли.
Полина сидела рядом, прямая, со сложенными на коленях руками, и листала на телефоне какие-то списки. Она всегда листала списки: продуктов, задач, анализов, вопросов к врачу. Списки были её способом справляться с миром: если записала — значит, контролируешь. Никита давно к этому привык и даже находил это трогательным, пока не касалось его лично.
Сегодня касалось.
— Ветровы? — позвала медсестра из-за двери. — Елена Викторовна ждёт.
Кабинет Тарасовой выглядел так, как должен выглядеть кабинет дорогого репродуктолога: светло, стерильно, ни одной лишней бумаги. Белый стол, монитор, папка с результатами. На подоконнике — орхидея, бледно-розовая, ухоженная. Единственное живое в этом пространстве, если не считать самой Тарасовой.
Елена Викторовна была из тех врачей, которые задают вопросы без подтекста, но каждый вопрос звучит как приговор, если ты к нему не готов. Сухая, доброжелательная, лет сорока двух. Очки на цепочке, ручка «Паркер», спокойный голос. Она открыла папку с анализами Полины и минут десять разбирала результаты — подробно, по пунктам, понятным языком. Полина кивала и записывала. Никита сидел рядом и смотрел на орхидею.
Потом Тарасова повернулась к нему.
— Никита Олегович, давайте пройдёмся по вашей стороне. Семейный анамнез. Родители, бабушки-дедушки — хронические заболевания, наследственные патологии?
— Я приёмный, — сказал Никита. — Биологических родителей не знаю.
Он говорил это ровно, спокойно, как всегда. Как факт. Как будто отвечал на вопрос «курите?» — «нет». Пятнадцать лет тренировки.
Тарасова кивнула, записала.
— А по биолинии у вас что-нибудь известно? Наследственные? Психиатрия? Зависимости?
— Нет. Ничего не известно.
Пауза. Тарасова сняла очки, посмотрела на него — не пристально, но внимательно. Потом на Полину. Потом снова на него.
— Понятно. Я бы рекомендовала генетический скрининг, расширенную панель. На всякий случай. Это стандартная практика, ничего тревожного.
«Ничего тревожного» — и Никита увидел, как Полина чуть выпрямилась. Она услышала не успокоение. Она услышала пустоту. Дыру в анкете, которую нельзя заполнить галочкой.
***
В машине Полина молчала. Долго, минут десять — по московским пробкам это примерно два светофора и поворот на набережную. Никита вёл и не торопил. Он знал, что она не молчит, а формулирует. Полина никогда не говорила непродуманных вещей, и в этом была её сила, и в этом же — её тяжесть.
— У Кирилла три операции до десяти лет, — сказала она наконец. Тихо, глядя в окно. — Три. На сердце. Мама до сих пор не спит нормально, когда он болеет обычной простудой.
Никита знал про Кирилла. Младший брат Полины, врождённый порок, три операции, сейчас здоров. Полина выросла с этим, как растут с хроническим шумом за стеной: привыкаешь, но слух уже не тот.
— Я не хочу гадать, — продолжила она. — Не хочу «надеяться на лучшее». Я хочу знать.
— Сделаем скрининг, — сказал Никита. — Тарасова же предложила.
— Скрининг покажет твои маркеры. Не покажет историю. Не покажет, кто они были.
Никита переключил передачу. Ровно, аккуратно. Руки на руле — спокойные.
— Мы же это обсуждали. Давно. Я приёмный, биологических не знаю, тебя это устраивало.
— Устраивало, — согласилась Полина. — Когда мы были вдвоём. Сейчас речь о ребёнке.
Она сказала «ребёнке» так, как говорят «доказательство»: весомо, окончательно, не допуская возражений. И Никита понял: это не разговор. Это — решение, которое она уже приняла. Ему оставалось либо согласиться, либо объяснить почему нет. А «почему нет» лежало в нижнем ящике его стола уже пятнадцать лет.
***
Они познакомились на втором курсе Вышки. Факультет экономики, осенний семестр, общая лекция по макроэкономике, которую обоим было скучно слушать. Она — в бежевом, тонкие серьги, ровный пробор, конспект, исписанный мелким почерком. Он — в тёмном свитере, на задней парте, с кофе в бумажном стаканчике.
Они начали разговаривать на перерыве, потому что Полина уронила ручку, а Никита поднял. Банально. Так банально, что потом, через годы, оба стеснялись рассказывать эту историю знакомым и придумывали что-нибудь поинтереснее: «встретились на конференции», «нас познакомил общий друг». На самом деле — ручка. Синяя, гелевая, недорогая.
Третье свидание, кофейня на Покровке. Никита сказал прямо, между вторым латте и чизкейком:
— Я должен тебе кое-что сказать. Я приёмный. Своих биологических не знаю. Меня усыновили в полтора года, я рос в семье Ветровых. Это вся моя история.
Полина отпила кофе, посмотрела на него и пожала плечами.
— Ну и ладно.
Два слова. Легко, просто, без драмы. Никита тогда выдохнул — впервые за неделю, пока готовился к этому разговору. Подумал: повезло. Подумал: она — правильная. Подумал: может, и не придётся никогда.
Тогда — ладно. Девять лет спустя — нет.
***
Вечером Полина сидела за ноутбуком. На экране — статьи о наследственных заболеваниях, форумы приёмных семей, генетические лаборатории с ценами. Экран подсвечивал её лицо снизу — резко, как рентгеновский снимок: скулы, тени под глазами, сжатая линия губ. Она читала быстро, привычным движением копируя ссылки в отдельный документ. В правом верхнем углу экрана Никита заметил название файла: «Генетика_план.docx».
Он стоял на кухне, пил остывший кофе и смотрел на неё через дверной проём. Мартовский вечер, серый свет, батарея горячая, окно холодное. Город за стеклом — мокрый и усталый, как в конце долгой командировки.
— Нам нужно найти твоих, — сказала Полина, не оборачиваясь. — Хотя бы ради ребёнка. Нам нужно знать, какая генетика.
Никита молчал.
Ночью он лежал на спине и смотрел в потолок. Полина уснула рядом, ноутбук стоял на тумбочке, экран погас, но маленький огонёк зарядки горел зелёным. Тихо. Хорошо. Слишком тихо и слишком хорошо — так бывает, когда тишина не настоящая, а просто ещё не наступил шум.
Потом Полина повернулась во сне, подтянула одеяло и сказала — тихо, вполголоса, как будто продолжала разговор, который не заканчивался:
— Я уже написала людям.
Никита закрыл глаза.
Это был тот самый разговор, к которому он готовился пятнадцать лет. Готовился — и надеялся, что ошибается.
Договор
Принтер жужжал. Полина стояла у стола и раскладывала листы по стопкам — ровно, аккуратно, как для судебного дела. Копия паспорта Никиты. Свидетельство о браке. Выписка из клиники. Распечатка статьи «Как найти биологических родителей: пошаговый алгоритм». Скриншот переписки с адвокатом по семейному праву.
Никита наблюдал из дверного проёма. Полина в своей стихии выглядела иначе — собраннее, острее, как будто тревога наконец нашла выход в действие, и всё, что копилось внутри, превратилось в задачи с дедлайнами. Она не истерила. Не плакала. Не упрекала. Она работала. И именно это было страшнее всего.
***
С адвокатом не вышло быстро. Тайна усыновления охранялась законом, доступ к сведениям без согласия усыновителей — ограничен. Полина это знала и раньше, но как-то теоретически, как знают статью Конституции о свободе собраний: вроде есть, но к тебе не относится. Теперь — относилось.
Адвокат — молодой, вежливый, в хорошем костюме — объяснил, что формально можно через суд, особенно если медицинские основания. Но долго. Месяцы. Может, год. И негарантированно.
— Год, — повторила Полина в машине, когда они ехали домой. — Год.
Голос ровный, но Никита слышал за ним то, чего не слышали другие: вибрацию, тонкую, как трещина в стекле. Для Полины «год» значило «непредсказуемо», а «непредсказуемо» значило «невыносимо».
Через неделю она нашла Барышева. Через знакомую коллегу, которая когда-то выходила замуж за иностранца и проверяла его биографию. Частный детектив. Лицензия, договор, аванс, конфиденциальность.
***
Офис Барышева располагался в полуподвале старого дома на Таганке. Узкий коридор, тяжёлая дверь, комната три на четыре метра. Два монитора, кофемашина, жалюзи, которые висели криво — одна ламель чуть загнута, как будто кто-то однажды попытался подсмотреть сквозь них и забыл выпрямить. На стене — пробковая доска с фотографиями и стикерами, жёлтыми и розовыми, исписанными мелким почерком. Пахло кофе и чем-то затхлым — то ли стенами, то ли временем.
Сам Барышев оказался невысоким, плотным мужчиной сорока шести лет с короткой бородой, в которой уже хозяйничала проседь. Бывший оперативник — двенадцать лет в угрозыске, потом конфликт с начальством, потом — вот это: полуподвал, кофемашина, чужие тайны. Глаза усталые, спокойные. Из тех, кто видел достаточно, чтобы не удивляться. Но ещё не настолько, чтобы не замечать.
Полина рассказывала — чётко, по пунктам, как на рабочей презентации. Никита сидел рядом, ноги скрещены, руки на коленях. Левая — на правой. Застёжка часов под пальцами. Он крутил её медленно, по кругу, не замечая.
Барышев заметил.
Никита заметил, что Барышев заметил.
— Значит, нужно установить биологических родителей вашего мужа, — резюмировал Барышев, когда Полина закончила. — Фамилию при рождении, регион, обстоятельства.
— Да. И медицинскую историю семьи, если возможно.
— Возможно. Не всегда. Зависит от того, что сохранилось.
Он назвал сумму. Серьёзную. Полина не торговалась.
— Предоплата пятьдесят процентов. Срок — от трёх недель до двух месяцев, зависит от глубины. Промежуточные отчёты — по мере поступления. Вопросы?
У Никиты был вопрос. Один. «Можете не находить?» Но он промолчал, потому что знал: это вопрос, после которого начинаются другие вопросы.
***
Дома Полина была в хорошем настроении — впервые за несколько недель. Энергия, которая бывает у людей, когда страх наконец оформился в план. Она ходила по квартире, убирала, разговаривала — много, быстро, с блеском в глазах.
— Он профессионал. У него связи. Он двенадцать лет в органах работал. Найдёт.
Никита кивал. Улыбался. Говорил «да, конечно» и «хорошо, что нашли». Варил кофе, мыл чашки, стоял у окна. Делал всё то, что обычно делают люди, когда главное — не сорваться.
***
В субботу поехали к родителям. Загородный дом в Новой Москве — участок, яблони, веранда. Здесь пахло деревом и тестом. Олег, как всегда, что-то чинил — в этот раз калитку, которая и так нормально закрывалась. Инна, как всегда, пекла — шарлотка, третья за неделю.
Полина рассказала за чаем. Про Тарасову, про анамнез, про детектива. Говорила легко, увлечённо, как о новом рабочем проекте. Она не видела в этом ничего страшного — только задачу, которую нужно решить.
Инна побледнела. Встала, сказала «пойду проверю пирог» и ушла на кухню. Полина не заметила. Олег — заметил. Никита — заметил, что Олег заметил. Этот день состоял из замечаний, которые никто не произносил вслух.
Вечером Никита вышел на крыльцо. Олег стоял у перил, курил — тяжело, медленно, как человек, который бросал и снова начинал уже столько раз, что перестал считать. Воздух был влажный, холодный. Где-то за забором лаяла собака — лениво, без убеждения.
Молчали долго. Потом Олег сказал:
— Ты уверен, что это нужно?
— Не я это начал.
— Но ты можешь закончить.
Пауза.
— Или нет? — добавил Олег. Не спрашивая. Констатируя.
Никита не ответил. Они стояли рядом — отец и сын, которые не были отцом и сыном по крови, но были ими по всему остальному. И оба знали то, что не знала Полина. И оба молчали — каждый по своей причине.
***
Дома, поздно вечером. Полина уснула. Никита прошёл в кабинет, сел за стол, открыл нижний ящик. Конверт лежал там, где лежал всегда — под документами на квартиру, под старым загранпаспортом. Плотный, коричневый, без подписи. Никита достал его и положил перед собой.
Не открыл. Просто держал. Как будто можно было измерить тяжесть того, что внутри, не заглядывая. Хотя он давно знал содержимое наизусть. Каждую строку, каждую дату, каждую фамилию.
Через минуту убрал обратно. Закрыл ящик. Выключил свет.
Через две недели пришло сообщение от Барышева. Короткое, деловое, без лишних слов:
«Есть зацепка. Нужен разговор лично».
Берёзовский
Ему было восемнадцать. Лето, июль, жара. Родители уехали на дачу, он остался один — готовиться к сессии, которую уже сдал, и искать документы для загранпаспорта, которые якобы лежали в кабинете отца.
Кабинет Олега — тяжёлый стол, кожаное кресло, запах табака, который не выветривался, сколько ни проветривай. Верхний ящик: договоры, счета, визитки. Средний: техпаспорта, страховки. Нижний — документы «на чёрный день»: квартира, завещание, копии паспортов.
Под стопкой бумаг лежала папка. Серая, картонная, без подписи. Тонкая. Никита открыл её, потому что искал своё старое свидетельство о рождении. Нашёл другое.
Постановление об усыновлении. Справки из органов опеки. Город — Берёзовский, Свердловская область. Фамилия — Дементьев. И ещё один лист, отдельный, на обычной бумаге: распечатка, судя по шрифту — из какой-то базы данных. Видимо, Олег когда-то сам проверял.
Руки дрожали. Не от страха — от чего-то другого, для чего у восемнадцатилетних нет слова. Он положил папку обратно. Закрыл ящик. Сел на пол, прислонившись спиной к столу. Просидел так минут двадцать.
Потом встал, умылся, выпил воды и открыл ноутбук.
***
Полгода ушло на поиски. Он не торопился — лезть в это было всё равно что трогать рану: хочется знать, зажила ли, но рука отдёргивается сама. Сначала — имя и город. «Дементьев, Берёзовский, Свердловская область». Пусто. Потом — шире: «Дементьев, происшествие, Берёзовский». И тут — нашлось.
Архивная заметка в местной газете, сканированная кем-то и выложенная на сайт краеведов: «Трагедия на улице Мира: мужчина убил жену и тёщу и покончил с собой». Февраль. Дементьев А.Л., 28 лет. Жена — Дементьева С.В., 25 лет. Тёща — Калинина В.П., 53 года. Ребёнок — мальчик, 11 месяцев — обнаружен в кроватке, в соседней комнате, за закрытой дверью. Передан в дом малютки.
Потом — форум, где обсуждали криминальные хроники Свердловской области. Кто-то написал: «Там и отец его сидел. Яблоко от яблони. Семья проклятая». Кто-то другой ответил: «Какие проклятия, мужик болел головой, его лечить надо было». Третий добавил смайлик.
Никита закрыл ноутбук. Открыл через час. Закрыл снова. Так — несколько дней. Потом перестал закрывать.
***
Следующим летом он поехал в Берёзовский. Один. Никому не сказал — ни родителям, ни друзьям. Сказал: «Еду к одногруппнику на Урал, пару дней». Олег не спросил куда именно. Инна собрала ему контейнер с едой.
Берёзовский — маленький город, пыльный, летом жаркий. Автобус от Екатеринбурга — сорок минут. Панельные дома, дворы с сушилками для белья, качели без сидений. Магазин «Магнит» на углу, аптека, почта. Собаки, которые лежали на тёплом асфальте и не двигались.
Дом Дементьевых — обычная девятиэтажка на окраине. Серая, с пятнами штукатурки, которые выглядели как старые синяки. Девятый этаж. Балкон — обычный, с бельевыми верёвками и пластиковым ящиком для цветов, в котором ничего не росло.
Никита стоял напротив и смотрел вверх. Долго. Пытался что-то почувствовать — связь, узнавание, память тела. Не почувствовал ничего. Обычный дом. Обычный балкон. Обычная трагедия, каких тысячи.
Зинаида Петровна жила в соседней квартире. За семьдесят, халат, тапки, лицо, на котором морщины лежали так плотно, как будто каждая была отдельной историей. Она открыла на звонок, посмотрела подозрительно: «Вы из администрации?» Никита сказал: «Нет, я студент, пишу работу по социологии. Интересуюсь историей этого района».
Зинаида Петровна впустила его на кухню. Напоила чаем — сладким, с сушками. И рассказала.
— Помню. Как забудешь. Зима была, февраль. Я стирку развешивала, и тут — хлопнуло. Так, что люстра задрожала. Сначала подумала — газ. Выбежала на площадку, а там уже соседи, крики, внизу — «скорая»... Потом узнала. Андрей-то тихий был. Не пил. Работал. Только в последний год странный стал — глаза бегают, разговаривает сам с собой. Света, жена его, говорила: «Он устал просто». А какая усталость — он головой болел, его лечить надо было. Только кто ж тут лечит.
Она помолчала. Отпила чай.
— А мальчика забрали. Слава богу. Маленький совсем, грудничок почти. Не помнит ничего. И хорошо, что не помнит. Семья проклятая. Свёкор сидел, муж свихнулся. Там всё наперекосяк. Хорошо, что мальчика забрали.
Никита допил чай. Поблагодарил. Вышел на улицу. Сел на лавку у подъезда — бетонную, с отколотым краем. Просидел час. Потом уехал.
Больше никогда не возвращался. Папку в кабинете отца положил обратно. Никогда ни с кем не обсуждал.
***
Сейчас ему тридцать три. Пятнадцать лет — как не бывало. Как будто то лето приснилось, а Берёзовский — город из чужого сна.
Но Барышев копал. Копал глубже, чем Никита рассчитывал, — потому что Полина платила, а платила она щедро. Через архивы, ЗАГСы, старые контакты. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Никита видел: Полина в ноутбуке, в переписке с Барышевым, в таблицах с датами и фамилиями. Она составила хронологию — по годам, с пометками, с вопросами. Комплаенс-менеджер на работе, комплаенс-менеджер дома. Разница только в объекте проверки.
Никита пробовал замедлить.
— Может, не стоит торопиться. Давай сначала дождёмся генетической панели. Если там всё чисто...
— Панель покажет маркеры, — перебила Полина. — Не покажет семейную историю. Мне нужно знать, кто они были. Чем болели. Как жили. Как умерли.
Как умерли.
Никита замолчал. Полина посмотрела на него — внимательно, изучающе, как смотрит на строчку в договоре, которая не складывается.
— Ты как будто не хочешь знать.
— Хочу. Просто не гоню.
— Мне тридцать один. Тридцать один, Никита. У меня нет роскоши ждать, пока ты «созреешь».
— Это не вопрос зрелости.
— А чего тогда?
Тишина. Из тех, в которых люди слышат всё, что ещё не сказали. Полина ждала ответа. Никита — не мог дать его, не разрушив всё, что они строили девять лет.
Потом Полина встала, закрыла ноутбук и ушла в спальню. Не хлопнула дверью. Просто закрыла — тихо, аккуратно. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
***
Ночь. Кухня. Свет выключен, горит только подсветка над плитой — синеватая, слабая, как свет дежурной лампы в больничном коридоре. Никита сидел за столом, один, и смотрел на свои руки.
Длинные пальцы. Аккуратные ногти. Руки, которые умели печатать отчёты, крутить застёжку часов, держать кофейную чашку и обнимать жену. Руки, о которых он ничего не знал — чьи они. От кого достались. Были ли у отца такие же.
Он думал об этом каждый раз, когда сжимал кулаки. И каждый раз разжимал — медленно, по одному пальцу, проверяя, что может остановиться.
Утром зазвонил телефон. Барышев. Никита взял в прихожей, тихо, чтобы не разбудить Полину.
— Я нашёл уголовное дело. Закрытое, но нашёл. — Пауза. — Нам надо встретиться. Без жены.
Голос у Барышева был спокойный. Профессиональный. Но «без жены» прозвучало как диагноз: есть вещи, которые лучше услышать одному.
Правда без права
Утро. Холодный воздух, мокрый асфальт, лужи с бензиновой плёнкой. Никита вышел из подъезда и сказал Полине по телефону:
— Совещание. Буду к обеду.
Первая прямая ложь. Раньше было молчание — а молчание можно оправдать. Можно сказать «не спрашивали», «не было повода», «не хотел грузить». Молчание — серая зона. А «совещание» — это уже другое. Это выбор. Это — действие.
Кажется, он и сам понимал разницу.
***
Кабинет Барышева. Кофе, жалюзи, загнутая ламель. Всё то же. На столе — папка. Не серая картонная, как в кабинете Олега, а пластиковая, зелёная, канцелярская. Тонкая, но тяжёлая — так бывает с папками, в которых мало бумаги, но много содержания.
Барышев сидел за столом, вертел ручку между пальцев. Посмотрел на Никиту — долго, без выражения. Потом сказал:
— Вы уже знали. Да?
Никита сел. Не снимая куртки. Помолчал.
— Давно.
Барышев кивнул — без удивления, без осуждения. Как будто ждал именно этого ответа.
— Я так и думал. Вы слишком спокойно сидели на первой встрече. Люди, которые действительно не знают, так не сидят. Они нервничают, задают вопросы, перебивают жену. Вы — молчали. Это молчание человека, который знает, что найдут.
Он раскрыл папку. Внутри — несколько листов: копия судебного решения, выписка из уголовного дела, справка из психиатрического диспансера. И газетная заметка — та самая, которую Никита нашёл пятнадцать лет назад, только в лучшем качестве.
— Дементьев Андрей Леонидович, двадцать восемь лет. Диагноз — параноидная шизофрения, первый эпизод в двадцать пять, не лечился. Психотический эпизод в феврале: убил жену Светлану, двадцать пять лет, и её мать Валентину Калинину, пятьдесят три года. Способ — я не буду вдаваться. После этого девятый этаж, балкон и всё... Ребёнок — мальчик, одиннадцать месяцев — обнаружен в кроватке, в закрытой комнате. Физически не пострадал. Передан в дом малютки, через четыре месяца усыновлён семьёй Ветровых.
Пауза. Барышев перевернул лист.
— Дед по отцовской линии — Леонид Дементьев. Дважды судим: тяжкие телесные в тридцать два, убийство в бытовой ссоре в сорок шесть. Умер в колонии.
Ещё пауза. Барышев положил ручку.
— Это не несчастный случай, Никита Олегович. Это паттерн. Два поколения. У одного — диагностированное расстройство. У второго — диагноза не было, но картина похожая.
— Я знаю, — сказал Никита.
— Тогда зачем вы здесь?
Никита посмотрел на папку. На газетную заметку. На слово «трагедия» в заголовке — крупное, жирное, набранное шрифтом, который давно вышел из моды.
— Потому что к вам придёт моя жена. И я хочу знать, что вы ей скажете.
Барышев откинулся в кресле. Скрипнул. Посмотрел в потолок — секунду, две. Потом — снова на Никиту.
— Я могу дать ей другую версию. ДТП. Оба погибли. Никаких флагов. Чистая история.
— Сколько?
Барышев назвал сумму. Не запредельную, но достаточную, чтобы стало ясно: это не «приписать пару строк». Это — работа. Подменить документы нельзя, но подать информацию иначе, отсечь лишнее, расставить акценты — можно. Правда — вопрос не только фактов, но и того, какие факты показать.
Никита думал. Долго. Секунды тянулись, как капли из плохо закрытого крана. Он видел Полину — её ровный пробор, её списки, её таблицу хронологии. Видел несуществующего ребёнка — маленького, красного, сжатые кулачки. Видел серую панельку в Берёзовском, девятый этаж, балкон. Видел свои руки — чьи они?
Он не плохой человек. Он просто стоял в точке, где правда означала потерю, а ложь — шанс. И эта точка не была перекрёстком с указателями. Она была дном колодца, где все стены одинаковые.
— Хорошо, — сказал Никита. — Делайте.
Заплатил. Встал. Застегнул куртку. Вышел.
На улице шёл мелкий дождь — апрельский, неуверенный, как будто сам не знал, зачем начался.
***
Вечером он поехал к родителям. Один, без Полины — «надо помочь отцу с документами». Вторая ложь за день. Легче, чем первая. Так всегда бывает: первая ступенька — самая высокая, дальше — ровнее.
Дом в Новой Москве. Веранда, чай, молчание. Инна ушла спать, сославшись на головную боль. Олег и Никита остались вдвоём. Свет выключили, горела только лампочка над входом — жёлтая, слабая, вокруг неё кружила мошкара.
— Пап, — сказал Никита. — Ты когда-нибудь думал — может, зря? Может, нужно было взять другого.
Олег долго молчал. Он не из тех, кто отвечает сразу, — ему нужно время не на формулировку, а на то, чтобы решить, стоит ли вообще говорить.
— Нет, — сказал он наконец. — Ни разу.
И встал, потому что ему нечего было добавить. И незачем. Хлопнула сетчатая дверь. Шаги по коридору. Тишина.
Никита остался на веранде. Чай остыл. Мошкара кружила.
***
Через три дня Барышев вызвал Полину. Никита поехал с ней — конечно поехал, а как иначе.
Тот же кабинет. Тот же кофе. Та же ламель на жалюзи. Другая папка — тоньше, аккуратнее, с двумя листами и копией свидетельства о смерти.
Барышев говорил ровно, профессионально, без пауз:
— Биологические родители — Андрей и Светлана Дементьевы. Берёзовский, Свердловская область. Погибли в ДТП, когда вашему мужу было одиннадцать месяцев. Автомобиль выехал на встречную полосу, зимняя дорога, гололёд. Оба погибли на месте. Ребёнка забрали в дом малютки. Через четыре месяца — усыновление. Никаких тревожных диагнозов в медицинских картах. Никаких криминальных историй. Обычная семья, обычная трагедия.
Полина слушала, не перебивая. Потом спросила:
— А бабушки-дедушки? По линии отца?
— Дед умер до рождения ребёнка. Бабушка — до того, как мать вышла замуж. Подробностей нет — маленький город, архивы неполные. Но ничего, что указывало бы на наследственные заболевания, я не обнаружил.
Полина выдохнула. Глаза заблестели — не от страха, а от облегчения. Такого, которое приходит, когда тебе говорят «не рак», и ты понимаешь, что последние три недели не дышала.
Она повернулась к Никите. Обняла его — крепко, так, что он почувствовал, как дрожат её плечи.
— Ну видишь? Ничего страшного. Просто несчастный случай. Просто гололёд.
Никита обнял её в ответ. Прижал к себе. Положил подбородок на макушку. Через её плечо он смотрел на Барышева. Барышев смотрел на него. Секунду. Потом опустил глаза и начал убирать папку в ящик стола.
На улице шёл дождь — мелкий, неуверенный, как тогда, три дня назад. На лице Никиты не было ничего. Совсем ничего. Как чистый лист, на котором можно написать всё что угодно — но уже нельзя стереть.
Кроватка
Снег пошёл в первых числах декабря — тихий, медленный, крупными хлопьями, как будто кто-то рвал белую бумагу и бросал из окна. Ложился на подоконник осторожно, словно боялся кого-то разбудить.
Прошло восемь месяцев.
В квартире стало теснее — не физически (метров хватало), а по-другому: коробки в коридоре, пакеты из детских магазинов, книги с названиями, которые Никита никогда не думал, что будет читать — «Первый год жизни», «Что ожидать, когда ожидаешь», «Сон новорождённого: руководство». На холодильнике — список покупок, написанный Полининым мелким почерком: пелёнки, бутылочки, крем от опрелостей, термометр.
Полина была на седьмом месяце. Живот уже большой, округлый. Она ходила медленнее, чем обычно, и это единственное, что в ней замедлилось. Всё остальное — энергия, голос, списки, планы — наоборот, ускорилось, как будто ребёнок внутри заряжал её батарейку, а не забирал.
Она много улыбалась. Гладила живот — рассеянно, машинально, как гладят кота, который лежит на коленях. Иногда замирала посреди разговора и говорила: «Толкнул» — с таким лицом, как будто ей сообщили хорошую новость, которую она слышала впервые, хотя слышала уже сотый раз.
Никита был рядом. Тёплый. Заботливый. Покупал её любимый кефир и апельсины, делал массаж ступней, не жаловался, когда она будила его в три часа ночи просьбой принести воды. Внешне — идеальный будущий отец.
Внутренне — человек, который каждое утро просыпается и первые три секунды не помнит. А потом — помнит.
***
В субботу они поехали за кроваткой. Большой детский магазин на окраине, второй этаж, отдел мебели. Полина выбирала между двумя: белой деревянной с фигурными рейками и серой, «скандинавской», с закруглёнными углами. Обсуждала с консультанткой — высота бортиков, расстояние между рейками, матрас.
Никита стоял перед белой кроваткой. Обычная, аккуратная, стандартного размера — 120 на 60. Белая. Деревянная. Новая.
Он не мог пошевелиться.
Консультантка что-то говорила — про влагостойкое покрытие, про экологичный лак, про то, что «эта модель самая популярная в этом сезоне». Никита не слышал. Он смотрел на кроватку и видел другую — не эту. Ту, в которой лежал одиннадцатимесячный мальчик, в комнате за закрытой дверью, в квартире на девятом этаже, в городе, название которого он не произносил вслух.
Та кроватка тоже была белой. Наверное. Он не знал наверняка — в газетной заметке не писали про цвет кроватки. Но почему-то был уверен: белая.
— Никит? — голос Полины, рядом, тёплый. — Ты тут?
Он моргнул. Улыбнулся.
— Эту, пожалуйста, — сказал он консультантке. Голос ровный. Всегда ровный.
***
Инна приехала помогать готовить детскую. Полина была у врача — плановый осмотр, тридцать вторая неделя. Инна и Никита остались вдвоём.
Инна вешала шторы — светлые, с мелким рисунком, облака и воздушные шары. Никита собирал комод — белый, из того же комплекта, что кроватка. Инструкция лежала на полу, но он собирал без неё — руками, на ощупь, вставлял направляющие, затягивал болты. Руки были заняты, и это было хорошо.
Молчание. Долгое, привычное. Инна и Никита умели молчать вместе — годами, десятилетиями. Молчание было их главным языком, потому что слова, которые стоило сказать, были слишком тяжёлыми для произнесения, а лёгкие — не стоили произнесения.
Потом Инна сказала — тихо, не поворачиваясь, стоя на табуретке и цепляя штору за крючок:
— Ты хороший. Ты всегда был хороший.
Никита не ответил. Она и не ждала ответа. Она говорила не ему. Она говорила тому страху, который жил в ней тридцать два года — с тех пор, как забрала его, маленького, из дома малютки, и несла к машине, прижимая к себе так крепко, что он заплакал, а она шептала: «Тише, тише, тише, мой».
Никита затянул последний болт. Провёл ладонью по поверхности комода — гладко, ровно. Хорошая работа.
***
Мальчик родился в конце декабря. Здоровый, 3600 граммов, крик — громкий, возмущённый, как у человека, которого разбудили не вовремя. Никита стоял в коридоре роддома, в бахилах — снова бахилы, снова хруст пластика на щиколотках — и ждал, пока медсестра позовёт.
Позвала.
Полина лежала, уставшая, бледная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Улыбалась — не так, как обычно, не собранной, контролируемой улыбкой, а широко, открыто, как будто забыла, что у неё есть лицо и за ним нужно следить.
Никита взял сына на руки. Маленький свёрток, тёплый, невесомый. Красное сморщенное лицо, закрытые глаза, сжатые кулачки. Крошечные кулачки — с ноготь мизинца, не больше.
Он смотрел на эти кулачки. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы умилиться.
Чьи это руки?
Вопрос — привычный, старый, заученный. Только раньше он задавал его про свои. Теперь — про его.
***
Четыре утра. Конец декабря. Квартира.
Полина спит — глубоко, тяжело, как спят люди, которые выложились полностью и больше не могут. Рядом, на тумбочке — телефон, развёрнутый экраном вниз, бутылка воды, упаковка прокладок. Обычные вещи. Обычная жизнь.
Сын спит в белой кроватке — той самой. Дышит тихо, ровно, иногда вздрагивает во сне и шевелит губами, как будто сосёт невидимую бутылочку. Маленький, тёплый, абсолютно беззащитный.
Никита стоит у окна, босой, в мятой футболке. Не спит.
За окном — снег. Первый настоящий снег этой зимы, густой, медленный, укутывающий. Двор внизу — белый, чистый, без следов. Как чистый лист.
Он будет смотреть. Каждый день. Каждый месяц. Каждый год. Замечать каждый жест, каждый крик, каждый сжатый кулачок. Каждый приступ упрямства, каждую вспышку злости, каждую ночь без сна. Будет искать — или бояться найти. Будет считать годы: двадцать пять — первые симптомы, двадцать восемь — срыв. Будет мерить сына этой линейкой — и ненавидеть себя за это.
Он знает, что шизофрения — не приговор. Не стопроцентная передача. Что десять-пятнадцать процентов — это значит, восемьдесят пять-девяносто процентов, что ничего не будет. Что мальчик — это мальчик, а не сумма чужих грехов. Что наследуется предрасположенность, а не судьба. Что можно наблюдать, вовремя заметить, помочь.
Он знает это головой. Прочитал сотни статей, десятки книг. Может процитировать исследования и назвать авторов.
Но в четыре утра голова молчит.
А камень за пазухой — нет.
***
Никита отошёл от окна. Подошёл к кроватке. Наклонился. Поправил одеяло — уголок чуть съехал. Провёл пальцем по щеке сына — осторожно, как проводят по чему-то ценному и хрупкому, что боишься повредить прикосновением.
Рука не дрогнула.
Он проверил.