Конверт лежал на дне почтового ящика. Белый, без марки, без обратного адреса. Я знала, что внутри, ещё до того, как достала его. Пятый понедельник подряд.
Пальцы дрогнули. Я оглянулась – улица была пустой, только соседский кот грелся на капоте машины. Облупившаяся синяя краска ящика царапнула запястье, когда я вытаскивала конверт. И внутри – один лист, одна фраза, напечатано чёрным, как и в прошлые разы.
«Мы ехали со скоростью не более шестидесяти километров в час».
Мои слова. Из протокола допроса двадцатилетней давности. Я помнила каждое из них – я репетировала их перед зеркалом, прежде чем сесть напротив следователя.
Я сунула конверт в карман пальто и пошла к дому. Ноги несли сами, а голова уже считала: пять записок – пять понедельников. Кто-то знал каждое моё слово. Каждую мою ложь.
Дом встретил тишиной. Два этажа, ухоженный сад, чистые окна – и ни одной живой вещи внутри. Вадим уехал на объект ещё утром. И я была этому рада – потому что не знала, как ему в глаза смотреть. Я повесила пальто, прошла на кухню и села за стол. Положила конверт перед собой.
Столько лет прошло. Я директор школы, жена застройщика, председатель родительского комитета городского совета. Уважаемый человек. Только какой же ценой? И вот уже пять недель я не могу спать.
***
Первая записка пришла в понедельник, пять недель назад. Я достала её из того же ящика – синяя краска, жестяной скрип дверцы. Внутри было пять слов:
«Я знаю, что ты сделал».
Без подписи, без требований, без номера телефона. Просто одна строчка, от которой у меня тут же потемнело в глазах.
Я стояла у калитки и не могла сделать шаг. Кто это написал? И откуда он знает? Потому что я-то знала – это не розыгрыш, не случайность и не ошибка.
Двадцать лет назад мой муж сбил человека. Вадиму было двадцать девять, мне – двадцать семь. Мы возвращались с дачи друзей, он выпил. Загородная дорога, ночь, фонари только у поворота. Рустам Каримов шёл по обочине. Вадим не заметил его.
Удар. Вадим вцепился в руль и замер – не мог пошевелиться. Я трясла его за плечо, говорила что-то, не помню что. Только через пятнадцать минут мы вышли из машины. Рустам лежал на асфальте и уже не двигался.
Я вызвала скорую. Но знала – и Вадим знал – что уже поздно. А потом он посмотрел на меня. Я до сих пор помню его лицо в свете фар.
– Если я сяду, – сказал он, – мы потеряем всё.
И я кивнула. Не потому что была согласна – а потому что была напугана. Разве я умела говорить «нет» человеку, которого любила?
Следствие вёл Ефим Павлович Гущин. Невысокий, с тихим голосом и слишком внимательными глазами. Я сказала ему: Рустам сам выскочил на дорогу, мы ехали медленно, Вадим был трезв. Каждое слово было ложью.
Но Ефим Павлович не перебивал – просто записывал. А потом сказал:
– Хорошо. Распишитесь.
И я расписалась. А через месяц дело закрыли – Рустам Каримов, пешеход, нарушивший правила, сам виноват.
У Рустама остался сын. Четырнадцатилетний мальчик, который рос, зная, что его отец погиб по собственной глупости. Я старалась не думать об этом. Но разве получалось?
Вторая записка пришла через неделю. Тоже в понедельник. Тоже белый конверт. Внутри:
«Я сидела на пассажирском сиденье».
Мои слова. Из того протокола. Я узнала их сразу – эту фразу я произнесла, глядя Ефиму Павловичу в глаза.
Я бросилась к Вадиму. Он стоял в гараже, что-то делал с инструментами.
– Кто-то знает, – сказала я.
Вадим посмотрел на меня, потом на листок в моей руке. И его лицо стало таким же, как в ту ночь – неподвижным, напряжённым.
– Что значит «знает»? – спросил он.
Я протянула ему записку. Он прочитал и положил на верстак.
– Это могут быть слова из любого допроса, – сказал он. – Не паникуй.
Но я уже не могла не паниковать, потому что третья записка, пришедшая ещё через неделю, содержала другую фразу – тоже из моих показаний, слово в слово:
«Муж был абсолютно трезв, я могу это подтвердить».
Я тут же поняла: кто-то читал протокол. Кто-то имел доступ к материалам дела. И этот кто-то знал мой адрес.
Я перестала спать. Вставала в четыре утра, выходила к ящику, стояла у калитки и ждала. Никто не приходил – записки появлялись позже, днём, после работы, будто человек изучил мой распорядок. Он ведь знал даже мой график. Но кто? И зачем так медленно, по одной фразе в неделю?
Кольцо на безымянном пальце правой руки крутилось туда-сюда – привычка, которую я приобрела в те недели. Раньше я его не замечала, а теперь крутила постоянно, как чётки.
На четвёртой неделе пришла ещё одна: «Пешеход появился внезапно, из темноты». И я поняла, что должна с кем-то поговорить. Только не с Вадимом – он уже отмахивался, говорил, что это чья-то глупая шутка. Не с подругами – невозможно. И не с адвокатом – рано, и очень страшно.
Мне нужен был человек, который знал то дело. Знал контекст. Знал, что я скрываю.
И я подумала о Ефиме Павловиче Гущине. Бывший следователь, вышел на пенсию три года назад, жил в том же городе – я это знала, потому что видела его иногда в магазине. Он меня не замечал. Или делал вид.
***
Его квартира пахла бумагой. Однокомнатная, маленькая, с потолками ниже, чем у меня в прихожей. Вдоль стен – стеллажи, и не книги, а папки – десятки папок, подписанные мелким аккуратным почерком.
Ефим Павлович открыл дверь и окинул меня взглядом. Ему было под шестьдесят, шаг стал короче, чем я помнила, – он ставил каблук с секундной задержкой, будто считал расстояние. Но голос остался прежним – тихий, ровный, без повышений.
– Нелли Аркадьевна, – сказал он. Не вопрос. Констатация.
– Мне нужно поговорить, – сказала я.
Он посторонился. Я вошла.
На кухне стояли две чашки – одна использованная, одна чистая. Он что, ждал меня?
– Чай? – спросил он.
– Нет.
Он всё равно поставил чайник, сел напротив и стал ждать.
Чайник щёлкнул. Ефим Павлович разлил чай, пододвинул одну чашку ко мне. Я не стала отказываться второй раз.
Я достала из сумки все четыре записки и положила перед ним. Он надел очки и стал читать – медленно, одну за другой. Потом снял очки и поднял глаза.
– Ваши показания, – сказал он.
– Вы помните?
– Я помню каждое дело, которое не раскрыл.
Тишина. За стеной у соседей работал телевизор.
– Это не было раскрыто? – спросила я. – Дело же закрыли.
– Закрыли, – кивнул он. – Но не раскрыли. Это разные вещи, Нелли Аркадьевна.
Он встал, подошёл к стеллажу и снял одну из папок. Я увидела надпись на корешке – фамилия и год. Каримов. Тот самый.
– Я хранил его, – сказал Ефим Павлович. – Все эти годы.
– Зачем?
Он сел, положил папку на стол, только не открыл.
– Потому что я вам не поверил. Тогда. Ни одному слову.
У меня пересохло в горле. Я всё-таки потянулась к чашке, сделала глоток.
– Вы пьёте без сахара, – заметил он. – А тогда, на допросе, руки у вас не дрожали. Вы очень хорошо врали – текст был заучен, паузы расставлены. И я записал всё, потому что доказательств не было. Но я знал.
– Знали – что?
– Что ваш муж был за рулём. Что он выпил. Что Рустам Каримов шёл по обочине и ни в чём не был виноват. – Ефим Павлович выдержал паузу, спокойно, без злости. – Я не мог доказать. Свидетелей не было. Экспертиза ничего не дала.
Я поставила чашку. Чай расплескался по столу.
– Вы пришли сюда не спорить, – сказал он. – Вы здесь, потому что кто-то шлёт вам ваши собственные слова. И вы хотите знать, кто.
– Да.
– Это не я.
– Я не думала, что вы.
– Думали. Иначе бы не пришли ко мне первой.
Он был прав. На секунду мне показалось, что это он – старый следователь, который хранит папку и не может забыть. Ведь он двадцать лет ждал этого разговора. Только нет: записки были анонимными, а Ефим Павлович не стал бы прятаться.
– У кого ещё есть доступ к протоколу? – спросила я.
– У любого родственника погибшего. Через адвоката – это законное право, копия материалов дела.
Родственник. У Рустама Каримова был сын.
Которому теперь тридцать четыре.
– Тимур Каримов, – сказал Ефим Павлович, будто прочитав мои мысли. – Я наводил справки. Он вернулся в город два месяца назад. Инженер-электрик. Снимает квартиру на Садовой.
– Вы наводили справки? – переспросила я.
– Я же сказал: я помню каждое нераскрытое дело. Когда он появился в городе – я обратил внимание.
Я сидела, и мне казалось, что стены этой маленькой квартиры сдвигаются. Папки на стеллажах, его негромкие фразы, запах бумаги. Неужели Ефим Павлович наблюдал за мной все эти годы? Не преследовал – просто наблюдал. Как часовой, который знает, что когда-нибудь смена закончится.
– Что вы хотите от меня? – спросила я.
– На самом деле – ничего. Вы сами пришли. А вот что хочет от вас Тимур Каримов – это уже другой вопрос.
Я вышла от Ефима Павловича, и город показался мне чужим. Те же улицы, те же деревья – но всё как будто сдвинулось. Я шла домой и думала только об одном имени: Тимур Каримов.
Прошла неделя. Пятый понедельник – пятая записка. Я достала её утром из ящика, принесла домой. «Мы ехали со скоростью не более шестидесяти километров в час». Добавила к остальным четырём и разложила на столе – по порядку.
Первая: «Я знаю, что ты сделал».
Вторая: «Я сидела на пассажирском сиденье».
Третья: «Муж был абсолютно трезв, я могу это подтвердить».
Четвёртая: «Пешеход появился внезапно, из темноты».
Пятая: «Мы ехали со скоростью не более шестидесяти километров в час».
Пять понедельников. Пять записок. Первая – угроза. Остальные четыре – цитаты из моих показаний, произнесённых в кабинете Ефима Павловича целую жизнь назад.
Кто-то читал протокол и теперь возвращал мне мои слова – по одному, раз в неделю. Как врач, который даёт лекарство по капле. Только это было не лекарство. Это был яд. Мой собственный яд, который я когда-то впрыснула в бумагу и подписала своей рукой.
Я легла спать, но не уснула. Вадим вернулся поздно, лёг рядом. Его дыхание выровнялось через три минуты – он всегда засыпал мгновенно. А я лежала и смотрела в потолок.
Все эти годы я жила с этим. Варила кофе, шла на работу, подписывала грамоты, выступала на педсоветах. И никто не догадывался. А внутри сидело тяжёлое, горячее – как камень, который проглотил и не можешь выплюнуть.
Рустам Каримов. Сорок один год. Электрик на заводе. Шёл по обочине домой – домой, к четырнадцатилетнему сыну. И не дошёл, только потому что мой муж сел за руль выпившим.
А я сказала – он сам виноват. Ну разве можно жить с таким?
Я повернулась на бок, и кольцо впилось в кожу. Стянула его, положила на тумбочку.
***
Следующий понедельник. Я не пошла на работу, позвонила завучу и сказала – давление. Это была не совсем ложь, давление действительно скакало.
Я сидела у окна и смотрела на калитку, на ящик с синей облупившейся краской. Ждала. Человек появился только в одиннадцать тридцать – я увидела его со второго этажа, худой, в тёмной куртке, с рюкзаком за спиной. Он подошёл к ящику, открыл дверцу и опустил внутрь белый конверт – спокойно, не оглядываясь.
Я сбежала по лестнице и распахнула дверь. Он уже отошёл на десять шагов. Я окликнула его – голос сорвался, но он услышал и обернулся.
Узкие плечи, куртка, которая была ему чуть велика – широкая в плечах, как чужая. И тяжёлая нижняя челюсть – квадратная, непропорциональная для худого лица. Я не знала этого человека, но я тут же поняла, на кого он похож.
Рустам Каримов.
– Тимур, – сказала я.
Он не удивился. Даже не дрогнул. Стоял и смотрел, руки в карманах куртки.
– Нелли Аркадьевна, – сказал он.
Голос был спокойным. Не холодным – просто сдержанным, как у человека, который давно готовился к этому разговору.
– Зайдите, – сказала я. Сама не знаю, почему – наверное, стоять на улице с этим разговором было невозможно.
Он зашёл. Сел на стул в кухне. А я осталась стоять – не могла сесть, ноги не слушались.
– Зачем? – спросила я.
– Вы знаете – зачем.
– Вы хотите денег?
Он остановил на мне взгляд – без обиды, без злости. С чем-то вроде усталости – глубокой, многолетней.
– Мне было четырнадцать лет, – сказал он. – Когда мой отец погиб. Четырнадцать. Я рос, зная, что он сам виноват. Вышел на дорогу, не посмотрел, был невнимателен. Мать так и говорила – «папа погиб из-за своей невнимательности». И я верил, потому что так было написано в деле.
Я молчала. А что тут скажешь?
– Три года назад я начал искать, – продолжил Тимур. – Не знаю почему – может, возраст. Может, то, что у самого сын родился. Я подал запрос через адвоката. Получил копию материалов дела. И прочитал ваши показания. Адрес, имя, должность – всё было в протоколе. А в городе найти директора школы нетрудно.
Он замолчал. Потом достал из рюкзака папку – тоньше, чем та, что у Ефима Павловича, но похожую.
– Каждая записка – это ваши слова, – сказал он. – Из протокола допроса. Слово в слово. Я ничего не добавлял и не менял.
– Я знаю, – сказала я.
– Вы знаете. – Он кивнул. – Потому что вы их репетировали. И вы их помните.
Пауза. В кухне тикали часы – громко, как в пустой комнате.
– А потом я нашёл свидетеля, – сказал Тимур.
Внутри меня всё обмерло.
– Дальнобойщик. Борисов Геннадий Петрович. Проезжал по той дороге в ту ночь – он видел аварию, видел, кто был за рулём, видел всё.
Он говорил спокойно, без крика и без нажима – как инженер, который объясняет схему.
– Борисов молчал, потому что не хотел связываться. Дальнобойщик, рейсовый график, чужой город – он уехал и забыл. А я нашёл его через форум, он собирался переезжать, и мне надо было успеть. Он дал показания, нотариально заверенные.
Тимур положил папку на стол.
– Он видел вашу машину. Он видел, что за рулём был мужчина. Он видел, что пешеход шёл по обочине, а не выскакивал на дорогу. И он видел, что после удара прошло время – минут пятнадцать – прежде чем кто-то вышел из машины.
Пятнадцать минут. Вадим тогда сидел за рулём и не мог пошевелиться, а я пыталась привести его в чувство. И всё это время кто-то наблюдал из кабины фуры.
– Что вы хотите? – спросила я снова, на этот раз без «денег».
Тимур поднял голову. Квадратная челюсть, тонкие губы. Лицо отца на лице сына.
– Я хочу, чтобы мой отец перестал быть виноватым, – сказал он. – Мне не нужна месть. Не нужны ваши деньги. Мне нужно, чтобы в деле было написано то, что произошло на самом деле. Что Рустам Каримов шёл по обочине. Что он не нарушал правил. Что он не виноват в собственной гибели.
Тимур помедлил. И добавил:
– Всю жизнь меня называли сыном виноватого. Мой сын не будет жить внуком виноватого.
Я опустилась на стул. Ноги наконец подогнулись.
– Почему записки? – спросила я. – Почему не пошли в полицию? У вас же есть свидетель.
– Потому что я хотел, чтобы вы сами, – сказал он. – Не следователь. Не суд. Вы. Я хотел, чтобы вы прочитали свои собственные слова и поняли, что это – зеркало. Что в нём – ваше лицо. И что вы столько лет не смотрели в него.
Я перевела взгляд вниз. Кольцо было на месте – неровно сидящее на кривом пальце. Я крутила его, не замечая.
– А если бы я не призналась? – спросила я.
– Тогда я бы пошёл в прокуратуру. С показаниями Борисова. Но я дал вам шесть недель. Первая записка – предупреждение. Следующие четыре – ваши фразы из допроса. А шестая – финальная строчка, та самая подпись. Она уже в вашем ящике, я опустил её, прежде чем вы выбежали.
– Что в шестой? – спросила я.
– Последняя фраза из ваших показаний. «Я подтверждаю, что всё сказанное мной является правдой».
Я закрыла глаза.
«Я подтверждаю, что всё сказанное мной является правдой».
Я произнесла эти слова в том кабинете, поставив подпись под ложью. И теперь они вернулись ко мне – в белом конверте, без марки, без обратного адреса.
– Мне нужно время, – сказала я.
– У вас неделя, – ответил Тимур. И встал.
Он ушёл. А я сидела на кухне одна, и тикали часы. За окном светило солнце – обычный день, обычный город, обычная жизнь, которая уже никогда не будет обычной.
***
Вадиму я сказала вечером. Он стоял в прихожей и снимал ботинки. Я вышла к нему и произнесла то, что репетировала весь день – только на этот раз правду.
– Нас нашли. Сын Каримова, у него есть свидетель. Показания заверены у нотариуса.
Вадим выпрямился, и лицо стало тем самым – неподвижным, напряжённым, как в ту ночь.
– Сколько он хочет? – спросил Вадим.
– Ничего. Он хочет, чтобы его отец перестал быть виноватым. Он хочет, чтобы я призналась.
Вадим тут же отступил на шаг, будто я его толкнула.
– Ты с ума сошла, – сказал он. – Ты понимаешь, что будет? Ложные показания, срок давности, пересмотр дела –
– Я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь! – он повысил голос, впервые за всё время – на эту тему. – Мы потеряем всё. Дом, работу, репутацию. Меня посадят.
Я ждала этих слов. Ждала и боялась. Но ответила спокойнее, чем думала:
– Тебя не посадят. Срок давности по статье – десять лет. Давно прошёл.
– А по ложным показаниям?
– Тоже. Никого не посадят, Вадим. Но дело могут пересмотреть – изменить квалификацию, убрать из него, что Рустам виноват.
Вадим не ответил сразу. Я видела, как он считает в голове – не числа, а последствия, репутацию, разговоры в городе.
– Тогда зачем признаваться? – спросил он наконец. – Если срок истёк – зачем нам это?
И вот тут я сказала то, что носила внутри все эти годы. То тяжёлое, горячее, что сидело между рёбрами.
– Потому что его сын рос, думая, что отец погиб из-за собственной глупости. Четырнадцатилетний мальчик, у которого теперь свой сын. И он не хочет, чтобы его ребёнок жил с тем же клеймом.
Вадим молчал. Я тоже. Мы стояли в собственной прихожей – два человека, которые всю совместную жизнь строили дом на фундаменте из лжи. И вот фундамент дал трещину. Мы ведь даже друг другу об этом не говорили – все эти годы.
– Я пойду в прокуратуру, – сказала я. – Завтра. С тобой или без тебя.
Он не ответил и ушёл наверх. Я слышала, как он ходит по спальне – шаги были тяжёлыми, медленными.
А потом я позвонила Ефиму Павловичу. Он снял трубку после первого гудка.
– Я знаю, кто присылал записки, – сказала я.
– Тимур Каримов, – ответил он.
– Вы знали?
– Предполагал. С того момента, как он появился в городе.
– Почему не сказали мне? Тогда, две недели назад?
Пауза. Я слышала его дыхание – мерное, неторопливое.
– Потому что вы должны были сами до этого дойти, – сказал он. – Вы же пришли ко мне не за именем, а потому что вам нужно было сказать правду хоть кому-то. И вы сказали. Мне.
Он был прав. Я пришла к нему не как к следователю, а как к человеку, перед которым не нужно было притворяться.
– Я пойду в прокуратуру завтра, – сказала я.
– Я приду тоже, – сказал Ефим Павлович. – С папкой. Я столько ждал.
Я опустила трубку и села за кухонный стол. Перед мной лежали пять записок – одно предупреждение и четыре фразы из моих показаний, слова, произнесённые в кабинете следователя целую жизнь назад. Куски зеркала, в которое меня заставили посмотреть.
И я сняла кольцо с безымянного пальца. Положила его на стол, рядом с записками. Палец без кольца выглядел кривым и голым – оказывается, он всегда был таким, просто я прятала это под золотом. Но это был мой палец. Настоящий.
Утром я оделась и взяла сумку. Вадим стоял у двери – одетый, с ключами от машины.
– Я поеду с тобой, – сказал он.
Я кивнула, и мы вышли вместе.
У калитки я остановилась и открыла почтовый ящик – синяя облупившаяся краска, жестяной скрип. Внутри лежал шестой конверт, белый, без марки. Я достала его и вскрыла.
«Я подтверждаю, что всё сказанное мной является правдой».
Я сложила записку, убрала в карман и пошла к машине.
На этот раз – это будет правдой.
Рекомендуем к прочтению: