Ремонт шёл третий день. Артём сдирал обои в маленькой комнате, я зашла посмотреть.
– Странно, – он постучал по стене. – Тут везде штукатурка, а здесь фанера какая-то.
Я подошла ближе. Под содранными обоями с блёклыми розочками виднелась деревянная панель.
– Может, заделали что-то?
Артём нашёл край и поддел отвёрткой. Фанера поддалась с треском.
За ней оказалась ниша. Небольшая, сантиметров тридцать в глубину. А в ней – картонная коробка из-под обуви, покрытая пылью.
Мы переехали неделю назад. Квартира досталась нам от пожилой женщины – Веры Павловны Гущиной. Хорошая цена, три комнаты в сталинке, высокие потолки. Идеально для ребёнка.
Я положила руку на живот. Пятый месяц. Сын толкнулся изнутри.
– Может, старые документы? – Артём вытащил коробку и открыл.
Не документы.
Платье. Детское, в синий горошек, размер на девочку лет пяти-шести. Белые гольфы. Плюшевый заяц – серый, вытертый, левого уха нет. Нитки торчат. Несколько фотографий. И медицинская карта.
Я взяла первую фотографию. Девочка со светлыми косичками смотрела в камеру. Большие глаза, щербинка между передних зубов. На обороте – ничего.
Вторая фотография. Та же девочка, но чуть старше. Казённые качели, за ними – кирпичное здание. Детдом. Она смеётся.
Третья – рисунок. Детский, неровный. Домик с красной крышей. Две фигурки – большая и маленькая. Внизу подпись: «Я и тётя Вера». А на обороте – дата. 15 марта 1996.
Тридцать лет назад.
Я открыла медицинскую карту. На первой странице – имя: Синицына Екатерина Андреевна. Год рождения: 1990.
– Чьи это вещи? – спросил Артём.
Я не ответила. Смотрела на рисунок. «Тётя Вера». Вера Павловна?
Ребёнок толкнулся снова. Сильнее.
Кем была эта девочка для женщины, которая прожила здесь всю жизнь?
***
На следующий день я позвонила Вере Павловне. Номер сохранился с просмотра квартиры — она сама тогда показывала, без риелтора.
Гудки. Один, два, три. Я уже хотела повесить трубку.
– Да?
Голос глухой, осторожный.
– Вера Павловна, здравствуйте. Это Дина Ломова. Мы у вас квартиру купили.
Пауза. Долгая.
– Здравствуйте. Что-то не так?
– Мы делаем ремонт. И в маленькой комнате, за обоями, нашли... тайник.
Молчание. Я слышала её дыхание – тяжёлое, неровное.
– Там детские вещи. Фотографии девочки. Рисунок. Медицинская карта на имя Кати Синицыной.
– Не знаю никакой Кати, – голос стал резким. – У меня никогда не было детей.
– Но на рисунке написано «тётя Вера»...
– Вы ошиблись. Я ничего об этом не знаю.
Гудки.
Артём стоял в дверях. Он всё слышал.
– Слышала, как у неё голос дрогнул? – сказала я.
– Дина...
– Она врёт.
Он подошёл, взял меня за руки.
– Послушай. Мы не знаем, что это. Может, вещи её племянницы. Может, подруги. Может, она сдавала комнату. Это не наше дело.
– Она сказала, что у неё не было детей. Но кто-то называл её «тётя Вера».
– И что?
Я высвободила руки.
– Она сказала, что детей не было. Тогда чьи это вещи? Почему она так испугалась?
– Положи обратно, – сказал Артём. – Заделаем стену и забудем. Нам не нужны чужие скелеты.
Ребёнок толкнулся. Я промолчала.
***
Я не положила.
Вместо этого села за компьютер и набрала в поиске: «Синицына Екатерина Андреевна 1990».
Ничего полезного. Слишком распространённое имя.
Тогда я попробовала иначе: «Катя Синицына пропала 1996».
И нашла.
Заметка из городской газеты, оцифрованная в онлайн-архиве. 20 марта 1996 года.
«Пропала без вести воспитанница детского дома №3. Синицына Екатерина, 1990 года рождения. Исчезла в ночь с 14 на 15 марта. Приметы: светлые волосы, карие глаза, щербинка между передних зубов. На момент исчезновения была одета в голубую пижаму. Просьба сообщить о местонахождении по телефону...»
Я смотрела на экран.
Исчезла 15 марта 1996 года. Рисунок датирован тем же днём.
Девочка из детского дома. Не родственница Веры Павловны.
Вера Павловна работала в детском доме? Или...
Я открыла медицинскую карту из коробки. Штамп на первой странице: «Детский дом №3 г. ***».
Сердце билось быстрее. Ребёнок ворочался внутри.
Ещё один поиск: «Детский дом №3 сотрудники».
Форум выпускников. Старые фотографии. Списки воспитателей.
Я листала, листала, листала...
И нашла.
Фотография 1994 года. Групповой снимок персонала. В третьем ряду – женщина с усталым лицом, в синем халате.
Подпись: «Гущина В.П., воспитатель».
Вера Павловна.
Артём вошёл в комнату.
– Ты всё ещё?..
Я показала ему экран.
– Она работала в этом детдоме. Катя исчезла оттуда же. Вещи Кати – в её квартире.
Артём посмотрел на экран. Потом на меня.
– Дина, остановись.
– Девочка пропала тридцать лет назад. Дело так и не раскрыли. А её вещи – здесь, в нашей стене.
– И что ты хочешь сделать? Пойти в полицию?
– Я хочу узнать правду.
Он сел рядом.
– Зачем?
Я не сразу нашла ответ. Но он был.
– Потому что через четыре месяца у меня родится ребёнок. И я буду жить в квартире, где, возможно, была убита девочка. Я не могу растить сына в этих стенах, не зная, что здесь произошло.
Артём молчал. Потом встал.
– Делай что хочешь. Но я не буду в этом участвовать.
Он вышел. И закрыл дверь. Не хлопнул – просто закрыл.
Я осталась одна с экраном и фотографией Веры Павловны. Той, которой она была тогда. Молодой. Усталой.
Что она сделала?
***
Нину Ивановну я нашла через тот же форум. Бывшая коллега Веры по детдому. Написала ей в личные сообщения, рассказала про находку. Она согласилась встретиться. Сейчас ей под семьдесят, живёт в пригороде.
Мы встретились в кафе. Она пришла раньше, сидела над чашкой чая – невысокая, худая, седые волосы собраны в пучок.
– Значит, вы купили Верину квартиру, – сказала она, когда я села напротив.
– Да.
– И нашли... что-то.
Я положила на стол фотографию Кати. Нина Ивановна посмотрела – и отвернулась.
– Я так и знала, – прошептала она. – Столько лет... Я так и знала, что Вера не могла просто так уйти. Не после того, что случилось с Катей.
– Что вы знали?
Нина Ивановна взяла чашку. Руки дрожали.
– Катю Синицыну. Я её помню. Тихая была, болезненная. Маленькая для своих лет. Сердце у неё было больное, с рождения. Но весёлая. Всё время рисовала.
– Она рисовала Веру Павловну?
Нина кивнула.
– Катя её обожала. Называла «тётя Вера». И ходила за ней хвостиком. Вера – она строгая была, но к Кате... Относилась иначе. Как к своей.
– А потом Катя исчезла.
– Да. В марте девяносто шестого. Ночью, из спальни. Милиция искала, но не нашли. Ни следа.
Она отпила чай. Поставила чашку.
– Веру допрашивали. Несколько раз. Но она ничего не сказала. Через месяц уволилась. Больше я её не видела.
– Вы думали, что она...
Нина перебила:
– Я ничего не думала. Я боялась думать.
Она замолчала. За окном проехала машина.
– Катю в детдоме обижали, – тихо сказала Нина. – Старшие дети. Она была слабая, не давала сдачи. Вера защищала её как могла. Но не могла быть рядом круглые сутки.
Внутри меня шевельнулось. Я коснулась живота.
– Как вы думаете, что случилось?
Нина помолчала. Потом сказала:
– Я думаю, Катя сбежала. К единственному человеку, который был ей дорог. А что было потом... Это знает только Вера.
***
Новый адрес Веры я нашла в договоре — там был указан адрес регистрации. Однушка на окраине города.
Я остановилась у подъезда. Достала телефон, набрала Артёма.
– Я у Веры Павловны. Приехала поговорить.
Он помолчал. Потом сказал:
– Скинь адрес. Буду ждать внизу.
Вера Павловна открыла дверь не сразу. Я слышала шаги за ней – медленные, шаркающие. Потом щёлкнул замок.
Она выглядела хуже, чем в прошлый раз. Осунулась. Глаза запали глубже.
– Вы, – сказала она.
– Можно войти?
Она отступила. Квартира была маленькая, однокомнатная. Пахло лекарствами и чем-то сладким – вареньем, что ли.
Мы сели в комнате. Я – на диван, она – в кресло напротив. Между нами – журнальный столик с кружевной салфеткой.
Я достала из сумки рисунок.
– Это нарисовала Катя, – сказала я. – Пятнадцатого марта девяносто шестого года. В тот день, когда она исчезла из детского дома.
Вера Павловна не смотрела на рисунок. Она смотрела на меня.
– Зачем вы пришли?
– Я хочу знать, что произошло.
– И что потом? Пойдёте в полицию?
Я не ответила.
Она усмехнулась. Горько.
– Тридцать лет я ждала, что кто-нибудь придёт. Каждый звонок в дверь – может, это они? Каждый взгляд на улице – может, узнали? А потом продала квартиру, уехала и подумала: всё, теперь уже никто не найдёт. И вот вы здесь.
Она замолчала. Потом протянула руку и взяла рисунок.
– Это её последний. Она нарисовала его в тот день, когда пришла ко мне.
– Пришла сама?
– Да.
Вера провела пальцем по неровным линиям.
– Она пришла ночью. Босая, в пижаме. Детдом был в двух кварталах – она знала дорогу, я как-то показывала ей из окна, где живу. Стояла под моей дверью и плакала. Старшие опять её побили. Сильно. Синяк во всё лицо, губа распухла.
Я слушала. Не перебивала.
– Я впустила её. Дала умыться. Налила чаю. Думала – утром отвезу обратно, поговорю с директором, что-нибудь сделаю. Но она... Она сказала: «Тётя Вера, можно я останусь? Навсегда. Пожалуйста».
Голос Веры дрогнул.
– Ей было шесть лет. У неё не было никого. Родители отказались от неё в роддоме. В детдоме её обижали. И единственный человек, к которому она привязалась – это я.
– И вы оставили её.
Вера кивнула.
– Я знала, что это преступление. Знала, что меня будут искать. Но я не могла её вернуть. Не туда.
Сын ворохнулся внутри. Я прижала ладонь к животу.
– Что случилось потом?
Вера долго молчала. Когда заговорила – голос был еле слышен.
– У неё был порок сердца. Врождённый. В детдоме знали, но серьёзно не лечили – не до того было. Я думала, что справлюсь. Травы, тепло, покой. Глупая была.
Она сжала рисунок в руках.
– Через три месяца она простудилась. Воспаление лёгких. Я испугалась вызывать врача – думала, заберут. Лечила сама. А потом... потом стало слишком поздно.
У меня перехватило горло.
– Она умерла?
Вера кивнула.
– В июне. Тихо. Ночью. Уснула и не проснулась.
Она отложила рисунок на столик.
– Я похоронила её сама. На заброшенном кладбище за городом. Там, где никто не ищет. Поставила камень без имени.
Молчание. Долгое.
– Вы хранили её вещи всё это время, – сказала я. – И не забрали, когда продавали квартиру?
Вера покачала головой.
– Не смогла. Руки не поднялись. Думала – новые хозяева сделают ремонт, найдут, выбросят. И всё закончится. А вы... вы не выбросили.
– Не смогла, – сказала я.
– Это всё, что от неё осталось, – Вера говорила тихо, глядя в окно. – Платье, в котором мы гуляли. Заяц, с которым она спала. Фотографии, которые я сделала за эти три месяца. Рисунки.
Она посмотрела на меня.
– Вы беременны.
– Да.
– Тогда вы, может быть, поймёте. У меня никогда не было своих детей. Но была она. Три месяца. Самых счастливых и самых страшных в моей жизни.
Я поняла.
Не похищение. Не убийство. Любовь – искажённая, неправильная, трагическая. Но любовь.
– Что вы теперь будете делать? – спросила Вера.
Я встала.
– Где это кладбище?
***
Артём ждал у подъезда, как и обещал.
– Ну что? – спросил он, когда я вышла.
Я рассказала. Всё. Про Катю, про побег, про болезнь. Про то, как Вера боялась вызвать врача.
Он слушал, не перебивая. Потом сказал:
– Поехали.
Дорога заняла сорок минут. Вера объяснила, как найти.
Кладбище было старым, заброшенным. Кресты покосились, могилы заросли травой.
Я нашла камень без надписи. Небольшой, серый, вросший в землю.
Достала из сумки зайца. Серого, вытертого, без левого уха.
Положила у камня.
Ребёнок толкнулся. Сильно.
Я погладила живот.
– Катя Синицына, – сказала я вслух. – Тебе было шесть лет. Ты любила рисовать. Ты любила тётю Веру. И она любила тебя.
Тишина. Только где-то далеко гудела машина.
Я постояла ещё минуту. Потом развернулась и пошла к машине.
Артём ждал за рулём.
Я села рядом.
– Поехали домой.
Он не стал спрашивать. Просто завёл мотор.
Мы ехали молча. За окном мелькали поля, деревья, фонарные столбы.
Впереди был город. Квартира. Детская комната с заделанной нишей.