Псковская область, 1942 год. Воздух в селе Дубровка был густым от страха и предательства. Шестнадцатилетняя Лида знала: каждый её шаг по этой пыльной улице может стать последним. Для матери она была непослушной дочерью, рискующей попасться на глаза немецкому патрулю. Но в кармане её поношенного платья лежала не горсть ягод, а тонкая полоска кожи, внутри которой была спрятана смерть. Или надежда.
Псковская область, август 1942 года. Воздух в селе Дубровка стоял густой, как кисель, — смесь запаха пыли, дыма из печных труб и чего-то ещё, едкого и чужого: запаха оккупации. Избы стояли притихшие, с занавешенными окнами. По главной, неровно утоптанной улице раз в два часа проходил патруль: двое немецких солдат в серо-зелёных мундирах, их сапоги отбивали чёткий, нездешний ритм. Сельчане, завидев их, спешно сворачивали во дворы или опускали головы, делая вид, что не замечают.
В избе на самом краю села, у самого леса, шестнадцатилетняя Лида торопливо завязывала платок. Её руки, тонкие, но уже привыкшие к тяжёлой работе, слегка дрожали. Не от страха — от нетерпения.
— Опять за грибами? — раздался из-за печки суровый голос матери. — С утра пораньше, Лида. Нехорошо девке одной по лесу шляться, когда кругом… — Анна не договорила, лишь стукнула заслонкой.
Анна Семёновна была женщиной крупной, с лицом, которое ещё лет десять назад, наверное, называли бы красивым, а сейчас оно казалось вырубленным из сучковатого дуба — все черты заострились, стали жёстче. Её карие глаза, всегда такие живые, теперь смотрели на мир и на дочь с постоянной, несмываемой усталостью.
— Мам, да я на час, не больше. Белых, говорят, у Просеки целая полянка, — солгала Лида, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Она не смотрела матери в глаза. В кармане её поношенного платья лежало нечто гораздо опаснее грибов: свёрнутая в трубочку, тончайшая папиросная бумага. Донесение от старого учителя истории, который теперь шил сапоги немцам и слушал их разговоры. Его широкая изба с сапожной мастерской стояла как раз на пути к лесу.
— Ишь ты, белых… — проворчала мать, выходя из-за печи и отирая руки об фартук. — Смотри, чтобы за Просеку не ходила. Там теперь… — Она махнула рукой, снова не договорив. «Там теперь» означало — там могут быть и немцы, и полицаи, и Бог весть кто ещё. — Чтоб к полудню была дома. Слышишь?
— Слышу, — буркнула Лида и выскользнула за дверь, прежде чем мать могла придумать новую причину её задержать.
Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Не «за грибами». Никогда — «за грибами». С того самого дня, как осенью 1941-го в их дом зашли сначала отступающие красноармейцы — измученные, обожжённые, а наутро — передовые немецкие мотоциклисты, Лида перестала быть просто девочкой. Она стала наблюдателем. Потом — уши. Потом — ноги. А теперь, уже почти полгода, она была «Ландышем». Так её назвал командир местного партизанского отряда «Гром», чей лагерь стоял в двадцати километрах к северу, в непроходимых болотистых лесах.
Воздух на улице был прохладнее. Лида двинулась вверх по улице, делая вид, что поправляет корзинку на локте. Краем глаза она отметила: у калитки соседки Клавдии Петровны Смирновой стоит немецкий офицерский «опель». Чистый, чёрный, как вороново крыло. Клавдия Петровна, тридцатипятилетняя вдова, чей муж пропал без вести в первые недели войны, теперь «налаживала быт» с обер-лейтенантом Вернером, начальником местного гарнизона. Сельчане при встрече с ней отворачивались, дети бросали в её огород камни, когда думали, что никто не видит. Но её окна были целы, а в сенях всегда стояли мука, сало и иногда даже настоящий кофе, запах которого разносился по улице — горькое, вызывающее напоминание о предательстве.
Лида прошла мимо, ускорив шаг. Остановилась у калитки учителя. Оглянулась — улица пуста. Стукнула в стекло три раза, потом ещё два. Дверь приоткрылась.
— А, Лидка. За тетрадкой? Заходи, — громко сказал изнутри старческий голос. Она юркнула внутрь. В комнате пахло кожей, варом и старостью. Михаил Иванович, в очках, со своими вечно воспалёнными от работы глазами, молча протянул ей тонкую полоску кожи, вырезанную из обрезка. — Для ремонта корзинки. Ишь, совсем развалилась.
Лида взяла кожу, кивнула. В этот момент в дверях появился невысокий немецкий унтер-офицер, тот, что отвечал за снабжение.
— Мастер, мои сапоги готовы? — спросил он по-немецки, плохо выговаривая русские слова.
— Сейчас, сейчас, герр фельдфебель, — засуетился Михаил Иванович. Лида, опустив голову, вышла, сжимая в руке кожаную полоску. Внутри неё, в аккуратно прорезанной и заклеенной полости, лежало то самое донесение. Учитель успел шепнуть, пока надевал сапог немцу: «Склада два. У Просеки. Завтра на рассвете».
Это была не просто информация. Это был приказ. И маршрут. Просека — старая лесная дорога, ведущая к железнодорожной ветке. «Склад два» означал склад боеприпасов, который партизаны выследили неделю назад. «Завтра на рассвете» — время диверсии. А Ландышу, самой маленькой и незаметной связной, нужно было передать координаты и время отряду, ждавшему в условленном месте у Мёртвого болота.
Она почти бежала, свернув с дороги на тропинку, ведущую в лес. Корзинка пустая болталась на руке. Сердце уже успокоилось, мысли работали чётко и холодно: «До большой сосны четыре километра. Там, в дупле, оставить. К вечеру возьмут. Затем домой, к маме, к её подозрительным взглядам и тяжёлому молчанию».
Она не знала, что в этот самый момент её мать, Анна Семёновна, решила прополоть грядку с луком у заднего забора. И что, наклонившись, она случайно задела ногой плоский камень, прикрывавший вход в старую, забытую нору барсука. Камень съехал. И в чёрном отверстии, прикрытом паутиной, Анна увидела не грибы и не ягоды. Она увидела свёрнутую в трубку карту с немецкими надписями, маленький, тускло поблёскивающий на солнце компас, и — самое страшное — три длинных, новых патрона к винтовке Мосина, той самой, что забрали у них при обыске в первую неделю оккупации.
Весь мир для Анны Семёновны в тот миг остановился. Звуки — птицы, ветер, доносившийся издалека гул грузовика — пропали. Она, не дыша, уставилась на это тайное, смертоносное хранилище. И в её голове, с неумолимой, леденящей ясностью, сложились все кусочки: постоянные «походы за грибами», пропажа еды из погреба (она думала — крысы), ночные шорохи за окном, которые она списывала на котов, странная, взрослая сосредоточенность в глазах дочери, которой раньше не было.
«Лидка… — прошептали её бескровные губы. — Родная моя… Что же ты делаешь?»
А в это время Лида, уже глубоко в лесу, нашла дуплистую сосну и осторожно протолкнула кожаную полоску внутрь, в сырую темноту. Задание было выполнено. Теперь домой. К матери, которая встретит её тем же суровым лицом и щемящим взглядом, полным непонятной тревоги. Лида не знала, что тревога эта уже превратилась в ужас. И что дома её ждёт не просто молчаливый ужин, а выбор, который должна будет сделать Анна Семёновна. Выбор, от которого застывала кровь: запертая на замок в подполье дочь могла выжить. Но могла ли после этого выжить её душа? И душа матери, обрекшей своего ребёнка на неволю ради спасения?
Она шла по лесной тропе, и тени от высоких сосен ложились на землю, как чёрные барьеры. Она ещё не знала, что самый страшный барьер вырастет не в лесу, а на пороге её родного дома. И что ключ от него держит в своих натруженных, дрожащих руках её собственная мать.
***
Вечер в избе Анны Семёновны наступил тяжёлый, как свинцовая крышка. Лида вернулась к полудню, как и велела мать, с пол корзинкой подосиновиков. Она была неестественно оживлённа, болтала о лесных тропинках, о найденном птичьем гнезде, но глаза её, серые и прозрачные, как дождевая вода, бегали по сторонам, избегая прямого взгляда Анны.
— Мам, да что ты на меня так смотришь? — наконец не выдержала Лида, когда они сели за скудный ужин — пресная лепёшка из той муки, что выдавали по немецким карточкам, и тушёная картошка с грибами. — Словно в первый раз видишь.
Анна отломила кусок хлеба, долго жевала. В горле стоял ком. «Что ты прячешь в лесу, дочка? — кричало внутри. — Какие там у тебя грибы?» Но вслух она сказала другое, своё, заезженное, из той, прежней, мирной жизни:
— Приведи себя в порядок, Лида. Волосы как у дикарочки, платье в земле. Девушка на выданье, а выглядишь…
— На выданье? — горько рассмеялась Лида, и в её смехе прозвучала недетская горечь. — Кому я тут нужна, мам? Фельдфебелю Коху? Или, может, обер-лейтенанту Вернеру из соседнего дома? Чтоб, как Клавдия, немецким мылом пахнуть и кофе пить?
— Молчи! — резко, с неожиданной силой стукнула ладонью по столу Анна. Пластинка дрогнула, ложки звякнули. — Не смей так говорить! Ни про кого! Слышишь? Грех это!
Она встала, отвернулась к печке, делая вид, что поправляет заслонку. Глаза её были сухи и горячи. Грех. Страшный грех — то, что сделала Клавдия, приютив у себя врага. Но ещё страшнее грех был, пожалуй, у неё на душе сейчас. Потому что она знала. И молчала.
После ужина Лида, сославшись на усталость, ушла в свою закутку за печкой. Анна долго мыла посуду, прислушиваясь к каждому шороху. Потом, убедившись, что дочь спит, или делает вид, что спит, она на цыпочках вышла в сени, а оттуда — в огород. Ночь была тёмная, безлунная, пахло сырой землёй и приближающейся осенью. Она подошла к забору, к тому самому камню. Опустилась на колени. Острые камни впивались в старые кости, но она не чувствовала боли. Вытащила свёрток. Несла его в дом, как самую страшную ношу в своей жизни.
В свете коптилки, под трепетный бисерный свет её пламени, она развернула карту. Это была точная схема окрестностей Дубровки и части железной дороги. Красным карандашом помечены были две точки: у Просеки и у разъезда «Дубрава». Рядом — цифры, немецкие слова, которые она не понимала, и чёткие русские пометки: «Охрана: 2 чел., смена в 6:00 и 18:00», «Подход с севера, через ручей». Рядом с компасом лежала записка, крошечная, на обрывке газеты: «Ландышу. Координаты верны. Ждём сигнала на “операцию Берёза”. Товарищ Гром».
«Ландыш». Товарищ Гром.
Анна закрыла глаза. Перед ней проплыли лица: её брат Петя, ушедший в ополчение и не вернувшийся из-под Ленинграда; соседский мальчишка Ванька, повешенный в первые дни оккупации за то, что бросил камень в проезжавший грузовик; сожжённая дотла соседняя деревня Тиховицы… И её Лида. Её девочка с косичками, которая в шесть лет боялась темноты, а теперь была этим… «Ландышем». Хрупким, нежным цветком, который рос на смертельно опасной поляне.
Она просидела так до рассвета. Мысли метались, как мыши в западне. Сдать? Пойти к старосте, а тот — к немцам? Сказать, что нашла, что это не Лида… Нет. Сдадут сразу обеих. И расстреляют. Запереть? Спрятать здесь, в доме, под замок, на цепь посадить, если понадобится. Переждать. Война ведь не вечно. Может, наши скоро…
Но в памяти всплыло другое. Вчера, на улице, она видела, как Клавдия Смирнова вышла на крыльцо своего дома. На ней было чистое ситцевое платье, не залатанное, как у всех, а новое. В руках она несла миску. Шла, по всей видимости, к курятнику. И в этот момент из-за угла выскочил мальчишка лет семи, сын плотника Гаврилы, сирота теперь (Гаврилу забрали на работы в Германию весной). Мальчишка что-то крикнул Клавдии, скорее всего, обидное. Та остановилась, холодно посмотрела на него. И не сказав ни слова, плеснула ему в лицо водой из той миски. Не просто водой — помоями. Мальчик заревел, вытирая лицо. А Клавдия развернулась и ушла в дом, высоко подняв голову.
Эта сцена врезалась в память Анны острее любого сна. Это был не просто поступок злой женщины. Это была демонстрация безнаказанности. Силы. Защищённости. Она, Анна, была слаба. Она могла только прятаться и бояться за дочь. А Клавдия могла позволить себе всё.
И вдруг, в предрассветной тишине, к Анне пришла страшная, отчётливая мысль. Мысль-откровение. Чтобы спасти Лиду, одной только любви и страха мало. Нужна сила. Нужна защита. Нужны… свои. Те, кто может противостоять и немцам, и Клавдии с её покровителем. Те, кто в лесу. Товарищ Гром.
Но это означало — впустить эту войну в дом окончательно. Не прятаться от неё, а принять. Разделить с дочерью не только хлеб, но и её смертельную тайну. И риск. Риск пуще прежнего.
На рассвете Лида проснулась от странного звука. Не от скрипа двери или шагов, а от тихого, ровного голоса матери. Она лежала с открытыми глазами, не двигаясь. Анна стояла посреди горницы, у стола. На столе лежали развёрнутая карта, компас, патроны. И смотрела прямо на Лиду, вышедшую из-за занавески.
— «Ландыш», — тихо, но чётко произнесла Анна Семёновна. В её голосе не было ни гнева, ни укора. Была лишь какая-то окончательная, железная решимость. — Объясни мне всё. Всё, что знаешь. И что нужно делать. Сейчас.
Лида замерла. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло. Она увидела в глазах матери не страх, не ярость, а то же самое, что, наверное, было когда-то в глазах их предков, защищавших эту землю у стен Пскова, — суровую, непоколебимую готовность стоять до конца.
И тогда она, шестнадцатилетняя партизанская связная, перестала быть просто непослушной дочерью. Она стала солдатом, готовым доложить командиру о новом, самом важном в своей жизни пополнении.
***
Следующие дни в избе на краю села текли по-новому. Между матерью и дочерью установилось странное, молчаливое понимание, прочнее любых клятв. Анна Семёновна больше не спрашивала, куда и зачем. Она научилась читать в глазах Лиды всё: тревогу, спешку, усталость после долгой ночной ходьбы. А Лида, в свою очередь, видела, как мать, всегда такая основательная и медлительная, теперь двигалась по дору быстро и бесшумно, как тень, и как её взгляд, прежде просто усталый, стал острым, замечающим каждую мелочь — чужую машину у соседа, незнакомого человека на дороге, лишний раз прошедший патруль.
Анна не стала связной. Она стала тылом. Её задача была проще и сложнее одновременно: сделать так, чтобы в доме всегда был «тыл» для партизан. В погребе, под картошкой, теперь лежали не только их скудные запасы, но и два тюка с медикаментами, переданные через Лиду, — йод, бинты, жгут. В сенях, в поленнице, аккуратно сложенная за самыми кривыми поленьями, теперь хранилась рация, которую нужно было раз в три дня выносить на чердак для приёма шифровок. Анна выучила расписание патрулей до минуты и знала, когда можно рискнуть, чтобы Лида могла незаметно выскользнуть ночью.
Но война — это не только подвиги в лесу. Это грязь, страх и бытовая, серая подлость, которая порой опаснее пули.
Однажды перед обедом в калитку их двора постучали. Не громко, но настойчиво. Лида в этот момент была на чердаке, пряча только что переданные ей патроны. Анна, вытирая руки об фартук, выглянула в окно и замерла. На пороге стояла Клавдия Петровна.
Она была одета не по-деревенски: лёгкое пальто поверх платья, на голове — шёлковый платок, не платок даже, а скорее косынка, городская. В руках — небольшая плетёная корзина, прикрытая салфеткой.
— Анна Семёновна, дома? — раздался её голос, сладковатый и чуть назидательный.
Сердце Анны ёкнуло. Соседки они были не то чтобы близкие, но до войны здоровались, иногда брали взаймы соль или спички. После того как Клавдия сошлась с обер-лейтенантом, все связи оборвались. Визит был неестественным и потому пугающим.
— Дома, — сухо ответила Анна, открывая дверь, но не приглашая войти. — Что нужно, Клавдия?
— Да вот, решила навестить, — улыбнулась та, и её улыбка не дотягивала до глаз, которые оставались холодными и оценивающими. Она без приглашения переступила порог, окинула взглядом бедную горницу. Взгляд её на секунду задержался на мужских валенках у печки — старых, отцовских, которые Лида иногда использовала для лесных походов. — Тяжело, я знаю, одной с девкой… Я вот тоже одна, если не считать, конечно, Вернера. Он человек обязательный, заботится.
— Замечательно, — отрезала Анна, не двигаясь с места. — Но я, пожалуй, занята. Обед надо готовить.
— Обед, обед… — Клавдия вздохнула, поставила корзину на стол и приоткрыла салфетку. Внутри лежала настоящая колбаса, кусок сыра и — неслыханная роскошь — плитка шоколада. — Я к тебе, собственно, с добром. И с советом, как соседка. Живём рядом. Я вижу, как твоя Лидка по лесам да оврагам шныряет. Девка на возрасте, невестой быть пора, а она… как дикарка. Люди замечают. Разговоры идут.
В горле у Анны пересохло. «Люди замечают». Это была не забота. Это была первая, осторожная пробная атака.
— Какие разговоры? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Грибы девка собирает. Хотим хоть как-то прожить. Не всем по немецкой милости сыты быть.
Клавдия слегка покраснела, но улыбка не сошла с её лица.
— Ну, что ты, что ты… Милость тут ни при чём. Порядок просто. И о порядке я хочу поговорить. Обер-лейтенант Вернер — человек справедливый. Он говорит, кто честно работает и не вредит, тому и жить спокойно можно. А кто… — она сделала многозначительную паузу, — кто по тёмным углам шляется, с непонятными людьми водится, того и судьба незавидная ждёт. Особенно если это молодёжь. Их, глупых, в дурные дела легко втянуть.
Она подошла ближе, и от неё пахло духами и тем самым кофе. Запах был удушающим.
— Я тебе, как родной, Анна. Удержи свою Лиду дома. Найди ей какое дело, пусть у меня в огороде поможет, я заплачу, не деньгами, так продуктами. А то… — её голос упал до шёпота, но в нём зазвучала сталь, — а то придут однажды не просто поговорить. С обыском. А у нас, у матерей, самое дорогое — это дети. Верно?
Угроза висела в воздухе, густая и липкая, как смола. Клавдия давила не только страхом, но и своим пониманием материнского инстинкта. Она предлагала сделку: контроль над Лидой в обмен на безопасность. Или видимость безопасности.
Анна Семёновна посмотрела на колбасу в корзине, потом подняла глаза на соседку. В этот момент с чердака донёсся лёгкий скрип — Лида, должно быть, прислушивалась. Этот тихий звук придал Анне силы.
— Спасибо за совет, Клавдия Петровна, — сказала она громко и чётко, отодвигая корзину к краю стола. — Но я сама свою дочь воспитала и сама знаю, что ей делать. И дурным делам её не учила. А продукты твои нам не нужны. У нас своего хватает. С божьей помощью.
Лицо Клавдии исказилось. Слащавая маска сползла, обнажив злобу и обиду.
— Своим хватает? — фыркнула она. — Я вижу, как вы живёте. Впроголодь. Гордыня, Анна Семёновна, — большой грех. Особенно когда от голода дети пухнут.
— Не пухнем, — холодно парировала Анна. — И выходи. У меня дела.
После ухода Клавдии в избе ещё долго витал её сладковато-ядовитый запах. Лида спустилась с чердака бледная, с огромными глазами.
— Мама, это же… Она же теперь точно на нас донесёт!
— Не донесёт, — тихо, но с уверенностью сказала Анна, глядя в закрытую дверь. — Не сразу. Она ведь не просто так пришла. Она проверяла. Хотела запугать, чтобы мы сами под её каблук легли. Сделали бы донос сами на себя, из страха. А раз мы не испугались… — Она повернулась к дочери, и в её глазах горел тот же огонь, что и в ночь у камня. — Теперь она будет искать другие способы. Настоящие доказательства. Значит, надо быть вдвое осторожнее. И, Лида…
— Что, мам?
— Сегодня ночью ты пойдёшь в лес. Не по своему делу. Скажешь своим… — Анна на мгновение запнулась на слове «своим», — скажешь товарищам, что здесь, в селе, появилась крыса. По имени Клавдия. И что эту крысу надо приметить. На всякий случай.
Это был не донос. Это была констатация факта. Анна Семёновна перешла ещё одну незримую границу. Она не просто приняла правду о дочери. Она начала действовать. Из затравленной, беспомощной вдовы она превращалась в бойца невидимого фронта, который проходил не в лесах, а в её собственной избе, в её огороде, в её сердце.
А в это время в доме Клавдии обер-лейтенант Вернер, аккуратный, холодный блондин, поправляя пенсне, слушал её взволнованный рассказ о визите.
— Упрямая баба, — равнодушно заметил он, разглядывая карту. — И девица, вероятно, такая же. Продолжайте наблюдать, Клавдия. Маленький нажим иногда даёт большие результаты. А если нет… — Он не договорил, но его пальцы легли на план села, рядом с избой на краю у леса. — Тогда мы применим более радикальные меры. У нас в распоряжении есть кое-какие сведения о партизанской активности в этом районе. Очень хотелось бы найти ниточку.
Клавдия, стоя за его спиной, удовлетворённо улыбнулась. Она чувствовала себя важной и нужной. Она не просто выживала — она делала карьеру в новом мире. А мир этот, как ей казалось, был построен на силе и ясных правилах. Она ещё не знала, что в игре, в которую она ввязалась, правила могут меняться мгновенно. И что следующей «ниточкой», которую возьмёт в руки обер-лейтенант, может оказаться она сама.
***
Туман над Мёртвым болотом стелился как молоко, густой и непроглядный. Лида, прижавшись спиной к шершавой коре вековой сосны, не чувствовала холода от сырости, проникающей под старенький ватник. Всё её существо было собрано в тугую, живую пружину слуха и зрения. Где-то в этой белой киселе, в двух сотнях шагов справа от неё, затаилась группа «Грома». Слева, по расчётам, должна быть Просека и тот самый склад №2.
Она была не бойцом сегодня. Она была глазами и ушами. «Гром» — он же дядя Миша, бывший лесник с лицом, изборождённым шрамами от медвежьих когтей, — говорил жёстко и ясно: «Твоя задача, Ландыш, — наблюдать со стороны деревни. Если оттуда придёт подмога или будет какая движуха — дать сигнал. И отсечь себя. Уйти. Поняла? Никакого геройства».
Но как уйти, если знаешь, что там, в тумане, твои? Старый учитель, который передал координаты. Дядя Миша, который в прошлую зиму вытащил её, полузамёрзшую, из снежной ловушки. Раненый боец Сашка, которому она неделю тайком носила еду и перевязочный материал из дома.
Их было семеро против гарнизона в Дубровке, усиленного после недавних диверсий на железной дороге. У «Грома» — трофейные немецкие автоматы, несколько винтовок, самодельные гранаты и бутылки с зажигательной смесью. И план, красота и риск которого заставляли сердце биться чаще. Не штурмовать склад. Подобраться тихо, с тыла, через считавшуюся непроходимой трясину, которую знал только дядя Миша, и минировать подъездные пути. А потом, когда караульные заснут к утру или сменятся, поджечь всё небо.
Лида проверила часы — трофейные, «молния», сломанные, которые она починила сама. Четыре утра. Через полчаса должна начаться смена караула. Идеальное время для тихого подхода.
И вдруг — звук. Не тот, которого она ждала (приглушённый скрип сапог по мокрой хвое), а совсем другой. Далёкий, но отчётливый в предрассветной тишине: рёв моторов. Не одного. Нескольких. Со стороны деревни.
Холод, куда более пронзительный, чем от болотного тумана, пробежал по спине. Немцы не должны были ехать сюда сейчас. Ни по какому расписанию. Значит… внепланово. Значит, их кто-то ждал. Или кто-то предупредил.
Лида, не раздумывая, сунула два пальца в рот и свистнула. Негромко, но пронзительно — как редкая ночная птица, которую они условились считать сигналом тревоги. Один раз. Пауза. Два раза.
Из тумана в ответ донёсся такой же свист. Короткий. Значит, услышали. Но отступать уже поздно или некуда. Моторы приближались слишком быстро.
Она метнулась в сторону, противоположную звуку, к заранее намеченному дереву с развилкой. Забралась наверх, затаилась среди ветвей. Руки тряслись. Сердце колотилось так, что, казалось, выдаст её с головой. «Мама… — пронеслось в голове единственной, горячей мольбой. — Если они здесь, значит, знают что-то… А что, если в доме уже…»
На Просеку вырулили два грузовика с откинутыми брезентовыми верхушками. Из них посыпались солдаты — человек двадцать, не меньше. Не сонные караульные, а бодрые, с автоматами наготове. Они быстро окружили склад — низкое, приземистое бревенчатое здание, и разомкнутым строем двинулись в сторону болота, туда, где должна была быть группа «Грома».
Засада.
Они шли не просто так. Они знали примерное направление. Лида, стиснув зубы, чтобы они не стучали, увидела среди немцев знакомую фигуру в тёмном пальто поверх мундира. Обер-лейтенант Вернер. И рядом с ним — унтер-офицера, который был вчера в сапожной мастерской у учителя. Значит, донесение перехватили? Или учитель… Нет. Не мог. Не мог.
Но факт был налицо: партизаны шли в ловушку.
И тут, со стороны болота, раздалась первая очередь. Короткая, отрывистая. Потом ещё. Немцы залегли, открыли ответный огонь. Завязалась перестрелка. Но не та, что планировал «Гром». Немцы были готовы, их было больше, и у них был пулемёт, который они быстро установили на крыше одного из грузовиков.
Лида видела, как фигуры в тумане метались, отстреливаясь, отползая к спасительной трясине. Один из них — высокий, это был Сашка — вскрикнул и упал, схватившись за ногу. Двое других попытались вытащить его, но пулемётная очередь прочертила грязную линию у них перед носом, заставив откатиться назад.
Обер-лейтенант что-то крикнул. Солдаты начали обходной манёвр, пытаясь отрезать путь к отступлению. Ещё минута — и группа будет в клещах.
В голове у Лиды что-то щёлкнуло. Мысли прояснились, стали холодными и острыми, как лезвие. Она не была бойцом. Но она была «Ландышем». И у неё был один, последний, отчаянный козырь. План «Б», о котором говорил дядя Миша на всякий случай: «Если всё пойдёт к чертям, нужно отвлечь их. Сделать шум в другом месте».
Соскакивая с дерева, она порвала рукав о сук, даже не заметив. Пробежала несколько десятков шагов вдоль опушки, туда, где знала лежал старый, полузасыпанный окоп ещё с гражданской войны. В нём, завернутый в промасленную тряпку, лежал её «НЗ» — две трофейные немецкие ручные гранаты-колотушки, которые она нашла месяц назад и спрятала, не сказав никому, даже «Грому». Наивная девичья предосторожность, которая сейчас могла стоить жизни.
Она схватила одну, выдернула чеку. Размахнулась и бросила изо всех сил не в сторону немцев — туда она не добросит, — а на крышу самого дальнего от перестрелки склада. Граната описала дугу и скрылась за коньком крыши.
Раздался оглушительный взрыв, не такой мощный, но яркий и громкий в тишине. Вслед за ним — второй, уже сильнее: видимо, сдетонировали какие-то запасы. Огонь взметнулся к небу, осветив туман багровым заревом.
Крики немцев стали паническими. Часть солдат, включая пулемётный расчёт, бросилась к горящему складу. Вернер закричал что-то, пытаясь восстановить порядок, но момент был упущен. Огонь, неконтролируемый и яростный, был страшнее любого противника.
В эту паузу, эту брешь в окружении, уцелевшие партизаны — Лида насчитала четыре фигуры, тащившие на себе пятого, раненого, — рванули вглубь болота, на ту самую тропу, которую знал только дядя Миша.
Лида, задыхаясь, прижалась к земле. Задача выполнена. Отвлечение создано. Теперь надо уходить. Но прежде чем она смогла отползти, тяжёлая рука упала ей на плечо. Она обернулась и увидела перекошенное яростью лицо унтер-офицера. Того самого.
— Schwein! Партизанен! — прохрипел он, занося приклад автомата.
Мысль промелькнула молнией: «Всё. Мама, прости».
Но удар не пришёлся. Раздался сухой, чёткий, как удар хлыста, звук выстрела. Не из автомата. Из пистолета. Унтер-офицер ахнул, выпустил автомат и осел на землю, хватая ртом воздух, с удивлённым выражением на лице.
Над ним стоял обер-лейтенант Вернер. Его пистолет ещё дымился. Он посмотрел на Лиду не с гневом, а с холодным, аналитическим интересом.
— Очень смело, — сказал он на ломаном, но понятном русском. — И очень глупо. Поджигать склад, когда вокруг тебя целый взвод. Ты кто? Связная? — Он присел на корточки рядом с ней, не обращая внимания на стоны раненого унтер-офицера. Его глаза, светлые, почти бесцветные, изучали её лицо. — Молодая. Очень молодая. И твоя мать, Анна Семёновна, наверное, даже не знает, где её дочь?
Ледяная рука сжала сердце Лиды. Он знал имя. Он знал мать.
— Я… грибы собирала, — выдохнула она, цепляясь за последнее.
— Грибы, — повторил он без тени улыбки. — С гранатами. Интересный способ. — Он встал, отряхнул пальто. — Взять её. Живую. И найти вторую. Мать. В их доме. Допрос будет интересным.
Двух солдат грубо подхватили Лиду под руки. Она не сопротивлялась. Всё внутри опустело. Она видела, как огонь пожирал склад, как немцы бестолково метались, пытаясь тушить его. Видела, как тело унтер-офицера уносили к грузовику. И видела, как обер-лейтенант Вернер отдавал тихие, чёткие приказы. Он не кричал. Он был абсолютно спокоен. И от этого было в сто раз страшнее.
Её поволокли к одному из грузовиков. Последнее, что она увидела, прежде чем её затолкали в кузов, — это как из-за поворота лесной дороги показалась третья машина. И в ней, на переднем сиденье, мелькнуло бледное, испуганное, но странно торжествующее лицо Клавдии Петровны. Она смотрела прямо на Лиду, и в её глазах читалось нечто большее, чем просто удовлетворение. Читалась жажда. Жажда окончательной власти, окончательной расправы над теми, кто посмел не принять её «добро» и её новые правила.
Машина тронулась, увозя Лиду в сторону деревни, в сторону дома, где её, возможно, уже ждала мать. Или то, что от неё останется после обыска. Начинался новый, самый страшный этап игры. Игра была проиграна. Но война — ещё нет.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: