Поезд «Северный Экспресс» мягко тронулся, оставляя позади заснеженный перрон и суету провожающих. Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. В купе пахло старым дермантином, пылью и почему-то сушёными яблоками.
«Похоже, что пока мы поедем вдвоём», — я кинул быстрый взгляд на свою соседку и тут же отвёл глаза, делая вид, что изучаю схему аварийного выхода на двери.
— А вы до конечной? — голос у неё был глубокий, с легкой хрипотцой, какой бывает у людей, которые много курят или много смеются.
— Почти, — коротко бросил я, закидывая свой потёртый саквояж на верхнюю полку. Внутри звякнули инструменты.
— Ну, скорее всего, в Вологде или Ярославле кого-нибудь подселят. Свято место пусто не бывает.
Я присел напротив. Моя визави была интересной. Не юная нимфа, конечно, да и слава богу. Была в ней какая-то основательность, земная красота. Широкие скулы, ясные глаза цвета гречишного мёда и руки — крупные, но ухоженные, без новомодных когтей. Ей бы чуть меньше суеты в движениях и чуть больше уверенности в собственной неотразимости. И кто знает, что могло бы получиться?
— Тамара, — женщина протянула руку через столик. Жест был простым и открытым.
— Виталий.
Рукопожатие у неё оказалось крепким, сухим и тёплым. Таким, которому веришь.
— Домой или в бега? — вдруг хитро прищурилась она.
— Скорее, в бега. Отдохнуть, — я усмехнулся, хотя улыбка вышла кривой.
— Понятно.
Что именно ей стало «понятно», выяснилось довольно скоро, когда поезд набрал ход и колеса застучали свой вечный ритм.
Я смотрел на мелькающие за окном серые посадки, покосившиеся заборы дачных кооперативов и чувствовал, как расстояние между мной и моей мастерской увеличивается. Умом я понимал, что уезжаю от проблемы, но сердце, глупое и сентиментальное, всё ещё цеплялось за оставленный город.
Я работал таксидермистом. Профессия редкая, для многих жутковатая, но денежная. Последние полгода я восстанавливал чучело гигантского бурого медведя для одного частного музея. Медведь смотрел на меня стеклянными глазами круглые сутки, и в какой-то момент я понял: либо я уеду, либо сам встану рядом с этим медведем в качестве экспоната. Личная жизнь тоже напоминала чучело — снаружи вроде бы всё натурально, а внутри опилки и проволока. Я сбегал от женщины, которая требовала от меня стать кем-то другим. Кем-то, кто ходит в офис с девяти до шести и не пахнет формалином.
Тамара по-хозяйски пошуршала в своей необъятной сумке, больше напоминающей баул челнока из девяностых, и извлекла на свет божий пузатую бутылку армянского коньяка.
— Откроешь? А то у меня сил не хватит, пробка, видать, на совесть забита.
Я достал свой складной нож — французский, с буковой рукояткой. Лезвие мягко вошло в пробку.
— Плесни! — скомандовала Тамара, доставая два гранёных стакана в мельхиоровых подстаканниках, которые уже успела раздобыть у проводника.
Я налил ей примерно на два пальца.
— И себе.
— Я, пожалуй, пас.
— Это ещё почему? — её брови взлетели вверх, образуя смешные домики.
— Хочу приехать со свежей головой. Да и режим у меня.
Я улыбнулся своей фирменной, чуть усталой улыбкой, которая обычно действовала на заказчиков успокаивающе.
— Ой, я тебя умоляю! Режим у него. Так ведь приедем только послезавтра. А сегодня — НУЖНО! Плесни, не обижай даму.
Я сдался. Спорить не хотелось, да и тепло, исходящее от этой женщины, размывало мои барьеры. Я налил себе немного темно-янтарной жидкости. Мы звонко чокнулись ободками стаканов и, не сговариваясь, перешли на «ты».
Тамара снова нырнула в недра своей сумки и, словно фокусник из шляпы, выудила упаковку нарезанной буженины и домашние соленые огурцы в пакете.
— Наливай! — тут же последовала новая команда.
Я послушно обновил.
— Себе! — Тамара посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась вековая женская мудрость, смешанная с лёгкой грустью. Потом перевела взгляд на бутылку, словно спрашивая у неё совета.
Пришлось поддержать компанию.
Внезапно накатила злость на самого себя. Опять я прогибаюсь. Опять позволяю руководить собой. С таким трудом отвоёванная свобода трещала по швам под натиском простой попутчицы с огурцами. Но коньяк уже согревал кровь, и злость улетучивалась, сменяясь благодушием.
— Расскажи о себе, — попросил я, чтобы переключить фокус внимания. — Кем работаешь? Вид у тебя... творческий.
Тамара хрустнула огурцом, блаженно зажмурилась и рассмеялась:
— Творческий, говоришь? Ну, можно и так сказать. Я — шумовик.
— Кто?
— Шумовик-оформитель. В кино работаю. Знаешь, как кости ломаются в боевиках? Это я капусту кочанную ломаю перед микрофоном. А как лошадь скачет по брусчатке? Это я половинками кокоса стучу в тазике с гравием. Вся звуковая изнанка жизни — это моих рук дело. Я создаю иллюзию, в которую все верят.
— Потрясающе, — искренне восхитился я. — А я вот чучела делаю. Таксидермист.
— Да ладно?! — Тамара чуть не поперхнулась. — Серьёзно? Значит, мы с тобой коллеги. Ты сохраняешь оболочку, а я создаю звук жизни. Идеальная пара для фильма ужасов.
Мы рассмеялись. Смех у неё был заразительный, густой.
— Так чего грустишь, творец звуков? — спросил я, когда мы отсмеялись.
Тамара помрачнела. Она залпом, как воду, махнула содержимое стакана и закусила бужениной.
— Семь лет, Виталик. Семь лет я живу с одним... Упрямым ослом. Глеб его зовут. Он промышленный альпинист. Висит там на своих веревках, швы замазывает, сосульки сбивает. Смелый мужик, ничего не боится. Высоты не боится, ветра не боится. А вот ЗАГСа боится, как чёрт ладана.
Она помолчала, крутя в руках пустой стакан.
— Я ему и борщи, и котлеты, и рубашки глажу так, что порезаться можно. Дома уют, чистота. А как только я заикнусь, мол, Глебушка, может, распишемся? Он сразу находит тысячу причин. То денег нет на свадьбу, то «штамп отношения испортит», то Меркурий не в той фазе.
— И ты решила уйти? — понимающе кивнул я.
— Если бы всё было так просто, — вздохнула она. — Всё куда интереснее закрутилось. Месяц назад нас позвали на юбилей к одному общему знакомому. Глеб там встретил своих корешей-высотников и ушел с ними «перетирать за жизнь» на балкон. А меня пригласил танцевать один такой... фраер залётный. Валера. Ведущий праздников, тамада. Яркий такой, в пиджаке с искрой, ботинки лаковые, язык подвешен — слов не остановить. И я, дура старая, под маринадом да под грустную музыку взяла и выложила ему всё. Что замуж хочу, аж зубы сводит, а мой Глеб ни в какую.
— А он что?
— А он, этот Валера, давай соловьем заливаться. «Ты, — говорит, — Тамарочка, женщина-мечта, богиня, муза! Тебя на руках носить надо, а не в гражданском браке держать». Телефончик мой взял.
Поезд качнуло на стрелке, стаканы звякнули.
— И позвонил?
— А то! Через три дня объявился. Пригласил в ресторан. Дорогой, с белыми скатертями. Мы там посидели, вина выпили, потанцевали. И тут он выдает: «Выходи за меня! Я как тебя увидел — понял: судьба». И коробочку бархатную на стол — хлоп! А там колечко сверкает.
— Быстро он, — хмыкнул я. — Наверное, под градусом был?
Тамара вскинула подбородок, и мне показалось, что она сейчас влепит мне оплеуху.
— Налей!
Я, уже не споря, плеснул коньяка.
— Вот ты такой же, как все мужики. Циник. А он на следующий день курьера прислал. Огромная коробка. Открываю — а там платье свадебное. Пышное, словно облако, с кружевами, бисером. И фата метровая. Я примерила — село идеально, как на меня шили.
Я смотрел на неё и думал: «Врёт ведь. Не бывает так. Или этот Валера сумасшедший». Но вслух сказал:
— Красивый жест.
Тамара откусила кусочек огурца и продолжила, глядя куда-то сквозь стену вагона:
— Я согласилась. Подумала: к лешему всё! Иногда надо старую халупу снести, чтобы дворец построить. Пришла к Глебу, честно всё сказала. Мол, ухожу я, замуж зовут по-настоящему.
— А Глеб?
— А что Глеб? Он только ухмыльнулся, плечами пожал. Не поверил. Решил, что я цену себе набиваю, спектакль разыгрываю. «Ну-ну, — говорит, — иди, проветрись». Меня это так задело! Прямо злость взяла лютая. Ах так, думаю, ну держись.
— И ты ушла к Валере?
— Ушла. Валера меня окружил вниманием, пылинки сдувал. Я как в кино попала. Он настоял на венчании. Говорит: «ЗАГС — это бюрократия, а венчание — это перед небом. Но без гостей, только мы и свидетель».
— Без регистрации венчаться? Разве так можно?
— Валера сказал, что у него «свои люди» в церкви, договорено.
Я покачал головой. История пахла авантюрой за версту.
— Настал день Икс, — Тамара понизила голос. — Меня трясет, мандраж такой, что зубы стучат. Решила я для храбрости... ну, ты понимаешь. Грамм пятьдесят. Потом ещё немного. Валера приехал на лимузине, тоже какой-то взвинченный, глаза бегают. Мы по дороге ещё шампанского пригубили. Короче, к батюшке мы заявились, мягко говоря, навеселе. Оба.
— И что, повенчали? — не выдержал я.
— Налей! — опять этот требовательный тон.
Она опрокинула стакан, даже не поморщившись.
— НЕТ. На мне, видать, печать какая-то стоит. Батюшка вышел, посмотрел на нас строго так, носом потянул воздух. «Бесовщина, — говорит, — в храме божьем пьяным не место!». И выгнал нас взашей. Ещё и лекцию прочитал о вреде пьянства.
— И всё? Конец сказке?
— Если бы... — Тамара горько усмехнулась. — Вышли мы за ограду. Валера злой, красный весь. И говорит мне: «Слышь, Томка, ты платье-то снимай аккуратно. И в чехол пакуй. И фату тоже. И кольцо давай сюда».
— В смысле?
— А в прямом. Оказалось, он всё это в прокате театральном взял, у своих знакомых. На сутки. И платье, и кольцо — бутафория, стекляшка. Он же тамада, у него реквизита — вагон. Хотел поиграть в красивую жизнь, думал, прокатит с венчанием, а там, глядишь, и так сойдет.
— Вот же... жук, — выдохнул я, подбирая приличное слово. — Недолго музыка играла...
— Да какой там жук... Клоун дешёвый, — махнула рукой Тамара. — Я прямо там, на улице, сняла это «облако», бросила ему в лимузин. Осталась в комбинации и пальто сверху накинула. Поймала такси, доехала до вокзала, купила билет на первый попавшийся поезд. И вот... еду. В «мимо-свадебное» путешествие.
В купе повисла тишина. Только стук колёс: та-дам, та-дам. Я верил ей. Такая дурацкая, нелепая история не могла быть выдумкой. Жизнь — она ведь самый изощрённый сценарист.
— А Глеб знает? — спросил я тихо.
— Знает, — ответила Тамара, глядя в пустой стакан. — Я ему сообщение написала. И добавила: дверь открыта, но замок я скоро сменю. Хочешь войти — плати по новому тарифу.
«Лихо», — подумал я. — «Вот это характер».
В этот момент рука Тамары как-то сама собой оказалась на моем колене. Жест был скорее ищущим поддержки, чем флиртующим, но мне стало не по себе.
— Не переживай, Том, — я накрыл её ладонь своей и аккуратно, но настойчиво снял со своей ноги. — Всё у тебя устаканится. Просто мужики тебе попадались... не того калибра. Но ты это... не части с напитками. А то печень спасибо не скажет.
Я постучал пальцем по горлышку бутылки.
Тамара посмотрела на меня сурово, как учительница на нашкодившего ученика. Потом полезла в свою бездонную сумку. Я напрягся, ожидая увидеть там ещё одну бутылку коньяка или, чего доброго, баян.
Но она вытащила две бутылки «Жигулёвского».
Как аргумент в споре, она с глухим стуком поставила их на столик.
— Полирнём?
Я понял, что ситуация выходит из-под контроля. Моя таксидермическая выдержка давала трещину. Надо было срочно ретироваться, выйти в коридор, подышать, сбежать в вагон-ресторан — куда угодно.
— Тамара...
Поезд начал заметно сбавлять ход.
— Станция «Зеленый Бор», стоянка две минуты! — прокричала проводница в коридоре.
— Тамара, хватит, — мягко, но твёрдо сказал я. — Ни к чему это всё. Завтра будешь жалеть.
Она вдруг посмотрела на меня пронзительно, трезво:
— А ты любил когда-нибудь так, чтобы дышать было больно?
— Любил, — честно ответил я. — Но моё самое сильное чувство сейчас — это усталость. И желание тишины.
Поезд окончательно остановился, лязгнув буферами. За окном проплыли фонари какой-то глухой станции. В коридоре послышался топот, голоса, кто-то тащил баулы, задевая стены.
Дверь нашего купе распахнулась рывком, без всякого стука. Мы с Тамарой вздрогнули.
На пороге стоял... скала. Мужчина был огромен. Широченные плечи обтягивала простая брезентовая штормовка, на ногах — тяжелые ботинки. Лицо у него было обветренное, загорелое до черноты, с резкими складками у рта. В руках он сжимал спортивную сумку, которая в его кулаке казалась детским кошельком.
Это был не бандит, не «браток». Это был работяга, из той породы людей, на которых держатся мосты и высоковольтные линии.
Он обвел купе тяжелым взглядом, задержался на мне ровно на секунду, оценивая угрозу (и, видимо, поняв, что угрозы я не представляю), и уставился на Тамару.
— Ты?! — ахнула она, прижимая руку к груди.
— Всё? Накаталась, артистка? — голос у него был гулкий, как будто он говорил в бочку. — Собирай манатки. Машина у вокзала. Заявление уже заполнено, госпошлина оплачена. Завтра в девять утра в ЗАГСе будем, я договорился, нас без очереди примут. Окно у них там образовалось.
— Глеб... — Тамара смотрела на него так, словно видела впервые. Или наоборот — наконец-то разглядела.
— Не «глебай». Вставай, говорю. Поезд две минуты стоит. Я за тобой триста вёрст гнал на «Ниве». Чуть движок не запорол.
Он шагнул внутрь, заполнив собой всё пространство тесного купе. По-хозяйски, одним движением выдернул её баул из-под сиденья. Потом снял с вешалки её пальто и, на удивление бережно, подал ей.
— Одевайся. Холодно там.
Тамара встала, словно под гипнозом. На её лице медленно расплывалась улыбка — шальная, растерянная, но счастливая.
— Это Глеб, — кивнула она мне, просовывая руки в рукава. — Мой... жених.
— Вижу, — усмехнулся я. — Серьёзный человек.
Глеб посмотрел на меня, потом на стол с батареей бутылок.
— Извиняй, командир, что компанию разбиваю. Но бабу свою я забираю. Моя она. И штамп этот чёртов поставим, раз ей так приспичило.
— Забирай, — легко согласился я. — Ей с тобой надёжнее будет.
Они вышли в коридор. Я видел в окно, как Глеб буквально снёс её вместе с сумкой по ступенькам вагона на перрон. Как он запихнул её в забрызганную грязью «Ниву», стоявшую прямо у путей, нарушая все мыслимые правила парковки.
Поезд дёрнулся и пополз дальше.
«Входной билет» подорожал, подумал я. Цена ему теперь — свобода этого сурового альпиниста. Но, глядя на то, как суетился этот медведь вокруг своей Тамары, мне показалось, что он и сам рад заплатить эту цену. Для него это была не кабала, а, может быть, самый важный страховочный трос в его жизни.
Я остался один. На столе сиротливо стояли две бутылки тёплого пива и недопитая бутылка коньяка. Из коридора доносился запах угля.
Пить мне совершенно не хотелось. Наоборот, внутри появилась какая-то звонкая легкость. Я понял, что моя проблема с медведем и сбежавшая «свобода» — это такая мелочь по сравнению с настоящими жизненными драмами.
Я взял салфетку, написал на ней крупными буквами: «УГОЩАЙТЕСЬ. ЗА ЗДОРОВЬЕ МОЛОДЫХ». И оставил записку рядом с бутылками.
В конце концов, кому-то это сейчас нужнее. Может, зайдет уставший проводник или сосед из плацкарта, у которого тоже «душа горит».
Такой вот спонтанный аттракцион неслыханной щедрости.
Я выключил верхний свет, забрался на свою полку и впервые за много месяцев уснул спокойно, под мерный перестук колёс, уносящих меня в новую жизнь.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!