Город, в котором разворачивалось это эпическое полотно моего детства, назывался Светлоярск. Он лежал в уютной долине, словно забытая кем-то в траве большая, красивая пуговица. Мы жили на улице Аэронавтов, в доме с высокими потолками и скрипучим паркетом, который помнил ещё царя Гороха.
В нашей семье всё было немного набекрень, в хорошем смысле этого слова. Папа, Аркадий Львович, работал орнитологом в местном аэропорту — он запускал специально обученных ястребов, чтобы те гоняли ворон с взлетно-посадочной полосы. Профессия редкая, героическая и пропитанная запахом ветра. А мама, Изольда Марковна, была шумооформителем на радио. Это такой уникальный человек, который в студии имитирует хруст снега, сжимая пакет с крахмалом, или цокот копыт при помощи половинок кокоса. У неё был абсолютный слух, а у папы — орлиное зрение. Сами понимаете, в такой обстановке расти обычным ребёнком было сложно. Звали меня Станислав, но во дворе пацаны кликали Стасом, а дома я был просто Стасюша, что меня дико бесило, ведь мне стукнуло уже двенадцать лет — возраст солидный, почти мужицкий.
В тот год у нас в квартире случилось событие планетарного масштаба. Мама купила КОВЁР.
Это был не просто кусок текстиля. Это был «Император». Ворс цвета крем-брюле с вкраплениями корицы и топленого молока. Он был настолько пушистым, что, казалось, если уронить на него монету, она будет лететь до пола полчаса. Мы ходили вокруг него на цыпочках. Папа шутил, что по такому настилу нужно передвигаться исключительно левитируя, а мама заявила:
— Это, Стасик, не палас, это произведение искусства. Это уют в чистом виде. КРАСОТА!
Мы с ним реально подружились. Я любил лежать на нём, читая комиксы, и чувствовать, как ворс щекочет уши. Жизнь казалась безоблачной, пока однажды родители не ушли на работу, оставив меня хозяином жилища.
В планах у меня была грандиозная вылазка. Я собирался на променад с ребятами, и, что греха таить, там должна была быть Ленка с параллельного класса. А значит, выглядеть нужно было «на стиле». Мой выбор пал на любимую футболку с дерзким принтом. Но вот незадача — футболка, извлеченная из недр шкафа, напоминала жёваную бумагу.
Я был парнем самостоятельным. К быту приученным, как цирковой пудель к тумбе. Но при этом во мне боролись два начала: хозяйственность и вселенская лень. Лень, как обычно, побеждала с разгромным счётом. Доставать гладильную доску требовалось из кладовки, раздвигать её скрипучие ноги, потом убирать... Слишком много телодвижений для человека, опаздывающего на встречу судьбы.
— Ай, ладно, — махнул я рукой. — И так сойдёт.
Я расстелил футболку прямо на «Императоре». В моей голове, затуманенной гормонами и спешкой, эта идея выглядела как НАДЕЖНЫЙ план. Ворс упругий, пружинит — чем не гладильная поверхность?
Я включил утюг. Старенький советский агрегат, тяжёлый, как танк Т-34, и горячий, как дыхание дракона. Выставил регулятор на максимум. Лён, хлопок... какая разница? Главное, чтобы разгладилось быстрее.
Дальше всё произошло как в замедленной съемке. Я провел утюгом по ткани раз, другой. Зазвонил телефон. Я отвлекся буквально на секунду — какой-то ошибочный номер. Обернулся и понял, что совершил фатальный, чудовищный, кошмарный ПРОСЧЁТ.
Запах. Сначала в нос ударил едкий, химический дух нефти. Это был запах катастрофы.
— НЕТ! — выдохнул я, хватаясь за ручку утюга.
Я дернул его вверх. Вместе с утюгом поднялась и футболка, а под ней...
Сердце моё рухнуло куда-то в пятки и там, кажется, разбилось вдребезги.
На нежно-кремовом, девственно чистом теле «Императора» красовалось чёткое, тёмно-коричневое, глянцевое клеймо. Полусинтетический ворс не просто подгорел. Он спёкся в твёрдый, монолитный корж, идеально повторяющий форму подошвы утюга. Это был Ковровый Бермудский Треугольник, в котором только что сгинуло моё счастливое детство, карманные деньги и доверие родителей.
Первые пять минут я метался по комнате, как ужаленный. В голове крутилась одна мысль: «Мне хана. Мне полный, тотальный каюк». Я представлял лицо мамы. Она не станет кричать. Нет, Изольда Марковна выше этого. Она просто посмотрит. Посмотрит так, что захочется самому завернуться в рулон линолеума и уехать на свалку истории. А папа? Папа молча покачает головой и скажет что-то вроде: «М-да, сынок, ястребы и то умнее».
Я рухнул на колени перед пятном. Попробовал поскрести его ногтем. Бесполезно. Это была броня. Монолит. Спёкшаяся лава.
Пятьдесят шесть раз я пытался оттереть это безобразие мокрой тряпкой, мылом, даже маминым шампунем для объёма волос. Эффект был нулевой. Коричневый треугольник смотрел на меня с немым укором.
Злость на самого себя закипала внутри, как молоко в турке. Ну почему, почему я поленился достать доску?! Но слезами горю не поможешь, а страх — лучший двигатель прогресса. Мой мозг, загнанный в угол, начал генерировать идеи. Одна безумнее другой. Закрасить мелом? Отвалится. Поставить сверху кресло? Заметят перестановку.
И тут меня осенило. Если корку нельзя отмыть, её надо ликвидировать физически! Операция «Ы» переходила в стадию хирургического вмешательства.
Я метнулся за мамиными маникюрными ножничками. Тонкие, острые, с изогнутыми концами. Вернулся к месту преступления. Дрожащими руками я начал подрезать спёкшийся ворс под самый корень.
Чик-чик. Чик-чик.
Дело шло туго. Сплавленная синтетика сопротивлялась, ножницы натирали пальцы, но я был упорен. Спустя полчаса каторжного труда коричневая корка была удалена. Я смахнул крошки и… замер в ужасе.
Стало только хуже.
Посреди роскошного, пушистого поля теперь зияла безобразная, выеденная плешь. Лысина. Очаг коврового лишая. Глубина «раны» составляла миллиметра три-четыре, но на фоне высокого ворса это выглядело как марианская впадина. Перепад высот был катастрофическим. Любой, кто войдет в комнату, сразу увидит этот кратер погибели.
— Блинский ёж... — простонал я, садясь на пятки. — Это фиаско, братан.
Объяснить маме появление проплешины было невозможно. Моль-мутант с квадратными челюстями? Метеорит размером с утюг? Нет, легенда не складывалась.
Я сидел и смотрел на уродливую яму. И тут мой воспаленный мозг, работающий на адреналине, выдал гениальную, как мне тогда показалось, теорию. Просто теорию относительности!
Смотрите: проблема не в том, что в одном месте нет ворса. Проблема в том, что ВЕЗДЕ В ОСТАЛЬНЫХ МЕСТАХ он есть! Контраст — вот мой враг. Если убрать контраст, исчезнет и улика.
— Выровнять горизонт... — прошептал я. — Если этот ковер ПОБРИТЬ и вывести ВСЮ поверхность на один, так сказать, нулевой уровень, то проплешины заметно не будет!
План был дерзким, амбициозным и совершенно идиотским. Но в тот момент он казался мне единственным спасательным кругом.
Я вытряхнул из копилки всю мелочь. Пересчитал. Хватало.
Нацепив кепку козырьком назад для боевого настроя, я пулей вылетел из дома и помчался в магазин «Хозтовары» на углу.
— Мне станки. Бритвенные, — запыхавшись, выпалил я продавщице, грузной женщине с прической, похожей на взрыв на макаронной фабрике.
— Тебе зачем, малец? — подозрительно прищурилась она. — Усы растить ещё рано.
— Для... для художественного проекта. По труду задали. Гравюра по линолеуму, — соврал я, не моргнув глазом.
— Ну-ну, — хмыкнула она и вывалила на прилавок пачку синих одноразовых станков.
Я купил три упаковки. На всякий случай.
Вернувшись домой, я запер дверь на все замки. Оценил фронт работ. Шесть квадратных метров полусинтетической щетины. Это вам не щеки поскрести. Это была тайга, которую предстояло превратить в тундру.
Честно вам скажу, это был самый лютый трэш в моей жизни. Ацкая работа, достойная грешников в седьмом кругу. Я встал на четвереньки, взял первый станок и провел им по ворсу. Раздался приятный хрустящий звук: «хрр-р-р». Полоска пушистости исчезла, оставив за собой жесткий, короткий «ежик».
— Работаем! — скомандовал я сам себе.
Первый час я чувствовал себя героем. Я был скульптором, отсекающим лишнее. Я был парикмахером, делающим стрижку гиганту. Ворс летел во все стороны, оседал на одежде, лез в нос. Комната наполнилась звуками: шкряб-шкряб, вжик-вжик.
Но к середине второго часа энтузиазм угас, уступив место тупому, механическому упорству. Спина гудела, колени ныли так, будто я прополз пол-Европы. Пальцы свело судорогой. На правой руке надулись водянистые мозоли.
Станки тупились с катастрофической скоростью. «Жиллет» — лучше для мужчины нет? Ага, расскажите это моему ковру! Синтетика убивала лезвия за десять минут. Я менял их один за другим, проклиная тот момент, когда решил погладить футболку.
Я ползал по полу, как раненый партизан, оставляя за собой просеку из бритого ковролина.
— Ну же, давай, ещё немного, — подбадривал я себя, когда силы были на исходе. — Не будь тряпкой, будь бритвой!
Солнце за окном начало клониться к закату. Квартира окрасилась в тревожные оранжевые тона. Скоро придут родители. У меня начиналась паника, но останавливаться было нельзя. Недобритый ковер — это ещё хуже, чем ковер с дыркой. Это уже диагноз.
Прошло четыре часа, вычеркнутых из жизни, из молодости, из здоровья. Три пачки станков отправились в мусорное ведро. Гора сбритого ворса возвышалась посреди комнаты, как маленький пушистый курган.
Я отполз к стене и вытер пот со лба. Руки тряслись мелкой дрожью, как у алкоголика со стажем. Но я смотрел на дело рук своих, и во мне просыпалась гордость Пигмалиона, сотворившего, ну, пусть не Галатею, но хотя бы приличный газон.
Ковер изменился до неузнаваемости. Он перестал быть «кофе с молоком». Он стал брутальным, жестким, четким паласом цвета «асфальт после дождя». Вместо гламурного, мягкого, бабского уюта передо мной лежал суровый мужской настил. Текстура стала зернистой, грубой. Цвет стал темнее, насыщеннее.
И самое главное — проплешина ИСЧЕЗЛА! Её не было видно. Вообще. Поверхность была идеальна в своей новой, бритой ипостаси.
— Вот это я понимаю... тюнинг, — прохрипел я.
Оставалась одна проблема. Куча ворса. Этого добра было на две подушки. Куда девать улики? В мусорное ведро? Мама заметит. В унитаз? Засорится, и тогда сантехник расскажет всем о моей тайне. Выкинуть в окно? Ветер разнесет синтетический пух по всему двору, и соседи решат, что в июле пошел цветной снег.
Время поджимало. В замке входной двери послышался поворот ключа.
Щелк.
— Стасик, мы дома! — раздался бодрый голос папы.
У меня внутри всё похолодело. Мозг отключился, сработал инстинкт. Чистый рефлекс. Мамы, они такие... они находят всё. Но я решил рискнуть. Я сгрёб гигантскую охапку «шерсти» и, приподняв край свежевыбритого ковра, просто замел всё ПОД него. Разгладил. Получился небольшой бугорок, но я надеялся, что пронесет.
Дверь в комнату открылась.
На пороге стояли родители. Мама с тортом в коробке и папа с газетой под мышкой. Они улыбались.
— Стасюша, ты не поверишь, какую штуку я записала сегодня... — начала мама и замолчала.
Она сделала шаг в комнату. Её профессиональное ухо тут же уловило неладное. Шаги звучали иначе. Звонче. Жестче. Не было того мягкого «пуф-пуф», которое давал высокий ворс. Теперь это было сухое «топ-топ».
Она опустила глаза вниз. Папа тоже посмотрел на пол.
Повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать теми самыми тупыми бритвами. Я стоял у стены, спрятав изрезанные руки за спину, и пытался слиться с обоями. Сердце стучало в горле, как пойманная птица.
Родители смотрели на ковёр. Потом друг на друга. Потом снова на ковёр.
«Император» лежал перед ними — стриженный под «ноль», как призывник в военкомате. Он был лыс, суров и загадочен.
— Виола, — медленно произнес папа, поправляя очки. — У меня глюки, или наш ковер... похудел?
Мама медленно подошла к центру комнаты. Она присела на корточки и провела ладонью по жесткой щетине.
— Он не похудел, Аркаша, — её голос был странно спокойным, но в нём звенели нотки, от которых мне захотелось стать невидимкой. — Он сменил имидж. Кардинально.
Она подняла глаза на меня. В них не было злости. В них плескалось безграничное удивление пополам с попыткой осознать масштаб произошедшего.
— Стас, — тихо спросила она. — Скажи честно. Зачем ты сделал ковру депиляцию?
Врать было бессмысленно.
— Я... я гладил, — пропищал я. — Утюгом. Там было пятно. Я хотел как лучше.
— И ты решил его побрить? — уточнил папа, и уголки его губ начали предательски подрагивать. — Весь?
— Ну да, — буркнул я, опустив голову. — Чтоб ровно было. Чтоб без перепадов. Геометрия...
— Геометрия... — повторил папа и вдруг хрюкнул.
Это был первый сигнал. Папа пытался сдержаться, но смех уже рвался наружу.
Мама же продолжала изучать поверхность. Она ползала по ковру, как следопыт. И вдруг её рука наткнулась на тот самый бугорок. Место, где я захоронил останки ворса.
Это был мой самый большой прокол. Я, как беспечный преступник, решил спрятать тело на месте преступления.
Мама подняла край ковра. Из-под него вывалилось облако сбритой синтетики, похожее на сладкую вату цвета кофе с молоком.
— О боги, — выдохнула мама. — Аркаша, смотри. Тут запасы на зиму. Гнездовище!
И тут их прорвало.
Они не орали. Не читали нотаций. Они ржали. Они хохотали в голос, до слёз, держась за животы. Папа сполз по косяку двери, вытирая очки.
— Шесть квадратных метров! — стонал папа. — Бритвой! Виола, ты представляешь трудозатраты? Да ему памятник надо ставить за упорство! Это же мазохизм чистой воды!
— Дизайнер! — всхлипывала мама. — Растет новый Юдашкин! Посмотрите на этот минимализм! На этот стиль!
Я стоял красный, как помидор, и не знал, плакать мне или смеяться вместе с ними. Напряжение, державшее меня последние четыре часа, отпустило, и ноги стали ватными.
— Ну ты даёшь, сын, — папа подошел и хлопнул меня по плечу, всё ещё посмеиваясь. — Я бы на третьем сантиметре плюнул и новый купил. А ты... Уважаю. Характер нордический.
Мама поднялась с пола, отряхнула колени и подошла ко мне. Взяла мои руки, увидела мозоли и пластыри. Лицо её сразу стало серьёзным и мягким.
— Ох, горе ты мое луковое, — она ласково подула на мои израненные пальцы. — Больно?
— Терпимо, — шмыгнул я носом. — Мам, прости. Я реально не хотел. Я случайно сжег.
— Да бог с ним, с ковром, — улыбнулась она и обняла меня. От неё пахло духами и той самой безопасностью, которой мне так не хватало эти четыре часа. — Ковёр — это всего лишь вещь. А пальцы у пианиста, даже у несостоявшегося, должны быть целыми. Но впредь, умоляю, если решишь побрить шторы или сделать эпиляцию дивану — посоветуйся сначала с нами, ладно?
— Ладно, — буркнул я, уткнувшись ей в плечо.
— А знаешь, — вдруг сказал папа, разглядывая «Императора» в новом обличии. — А ведь так даже лучше. Пыль собирать меньше будет. И на ощупь... на ощупь прикольно. Как взлетная полоса для моих ястребов. Жестко и надежно.
В тот вечер мы пили чай с тортом, сидя прямо на полу, на новом, брутальном, бритом ковре. И мне казалось, что он даже подмигивает мне своим коротким ежиком. Ковёр, конечно, потерял свой гламурный лоск, но зато приобрёл историю. Историю о глупости, упорстве и о том, что даже самый эпический «косяк» можно пережить, если твоя семья — это не просто люди, живущие под одной крышей, а настоящая банда, которая умеет смеяться над проблемами.
С тех пор в нашей семье появилась фраза-паразит. Каждый раз, когда кто-то слишком сильно старался исправить мелкую оплошность и делал только хуже, папа многозначительно поднимал палец и говорил:
— Ну что, будем брить ковёр?
И мы всегда смеялись. Потому что это было по-доброму. Потому что мы любили друг друга, даже лысыми, даже с дырками от утюга в биографии.
А тот ковер, кстати, прослужил нам еще лет десять. И был самым чистым в доме. Потому что пыли в нем прятаться было попросту негде. УБРАЛИ мы её начисто.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!