Последняя соседка, тетя Валя, тяжело опираясь на палочку, вышла за порог, прижимая к груди пакет с пирожками. Дверь закрылась, и Полина прислонилась лбом к холодному косяку. Ноги гудели так, словно она прошла пешком полстраны, а не просто простояла день у плиты и гроба. Ей хотелось только одного — тишины. Но тишины ей не дали.
— Поль, ну чего ты там застряла? Коньяк сам себя не разольет, — донесся из гостиной властный голос Олега.
Полина вздохнула, вытерла мокрые руки о старый домашний халат и пошла в зал. Братья сидели за столом по-хозяйски, расстегнув пиджаки. Поминки закончились, посторонние ушли, и маски скорби были сброшены. Олег, старший, разливал остатки дорогого напитка. Дима, младший, но уже успевший раздобреть, ковырял вилкой в салате с таким видом, будто делал одолжение.
— Садись, — кивнул Олег на стул с краю. — Разговор есть. Серьезный.
Полина села, стараясь не смотреть на пустое место во главе стола, где еще недавно стояла инвалидная коляска.
— Ну что, сестренка, — начал Дима, откладывая вилку. — Земля маме пухом. Отмучилась. И ты, считай, отмучилась. Мы тут с Олегом посоветовались, пока ехали… Нельзя эту квартиру так оставлять. Ремонт тут нужен капитальный. Запах, сама понимаешь, специфический. Старческий.
— Я мыла полы с хлоркой дважды в день, — тихо сказала Полина.
— Да это стены впитали, Поль! — поморщился Олег, словно отгоняя назойливую муху. — Не обижайся. Ты молодец, мы всегда говорили. Героиня. Но давай к делу. Квартира — трешка, центр города, сталинка. Актив серьезный. Мы тут прикинули рыночную стоимость. Если продать быстро, то миллионов пятнадцать выручим.
Полина молчала. Она смотрела на свои руки — красные, с обломанными под корень ногтями, огрубевшие от десяти лет стирки и уборки.
— Делим, как положено, на троих, — продолжил Олег, не замечая её состояния. — По пять миллионов на брата. Мы с Димкой свои доли, может, в бизнес пустим, а тебе — отличный старт. Купишь себе однушку в спальном районе, еще и на мебель останется. Наконец-то личную жизнь устроишь, а то в сорок два года всё при маме да при маме.
— А я не хочу продавать, — произнесла Полина. Голос её дрогнул, но прозвучал отчетливо.
Братья переглянулись. В воздухе повисло напряжение, густое и липкое. Дима усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— В смысле «не хочу»? — переспросил он. — Поль, ты давай без глупостей. Содержать такую махину ты не сможешь. Коммуналка одна чего стоит. Да и зачем тебе одной три комнаты? Эхо слушать? Мы тебе добра желаем.
— Это мой дом, — Полина подняла глаза. В них уже не было слез, только безмерная усталость. — Я здесь выросла. Я здесь провела последние десять лет, не выходя почти никуда.
— Вот именно! — Олег хлопнул ладонью по столу, заставив рюмки звякнуть. — Ты засиделась! Тебе надо менять обстановку, вылезать из этого болота. Мы же о тебе заботимся! И потом, давай честно: мы с Димой все эти годы помогали деньгами. Лекарства, памперсы — это всё на чьи средства было?
— Вы присылали двадцать тысяч в месяц, — тихо напомнила Полина. — На двоих. С лежачей больной.
— Ну ты не прибедняйся! — вспыхнул Дима, и лицо его пошло красными пятнами. — У людей пенсии меньше! Мы, между прочим, от своих семей отрывали.
— Дим, у тебя кроссовки, в которых ты приехал, стоят тридцать, — Полина посмотрела на его обувь под столом. — А я маме памперсы по акции искала на другом конце города, чтобы в бюджет уложиться.
— Не считай чужие деньги! — рявкнул брат. — Ты просто экономить не умеешь. Старикам много не надо — каша да вода. Это ты, небось, себе на продукты тратила.
Полина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Десять лет. Десять лет она слушала их поучения по телефону, терпела их редкие наезды раз в год на день рождения, когда они привозили торт, морщили носы и уезжали через час.
— Вы приезжали раз в год, — сказала она ровно, словно читала приговор. — А когда мама кричала от боли по ночам, когда она меня не узнавала, когда я срывала спину, ворочая её, чтобы поменять белье — где вы были?
— Не надо давить на жалость, — жестко оборвал её Олег. Его бархатный тон исчез, уступив место деловой хватке. — Уход за родителями — это долг дочери. Мы работали, зарабатывали. Время сейчас такое — кто платит, тот и решает. Так что вклад у нас равноценный. Даже, я бы сказал, наш повесомее будет.
Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо лист бумаги.
— И кстати, чтобы не было лишних споров. Мы тут в документах порылись, нашли копию завещания, еще отцовского времен. Там ясно сказано: всё имущество — детям в равных долях. Так что, Полина, не упрямься. Мы уже риелтору звонили, завтра придет оценщик. Ключи ему отдашь.
Полина смотрела на этот лист. Она помнила тот разговор. Папа тогда был жив, они все были молоды, и мир казался справедливым. Но папы нет уже пятнадцать лет. А мама… Мама последние годы жила в аду деменции, но у неё случались моменты просветления. Страшные, пронзительные моменты, когда она вдруг осознавала всё, что происходит.
Полина медленно встала. Ноги дрожали, но спина была прямой. Она подошла к старому серванту. Там, в глубине, за парадным сервизом, который никто никогда не доставал, лежала папка. Братья следили за ней настороженно.
Она достала плотный файл и молча положила его на стол перед Олегом, прямо поверх старого завещания.
— Что это? — спросил он, не прикасаясь.
— Почитай.
Олег нехотя взял бумагу, надел очки. Дима заглянул ему через плечо. Несколько минут в комнате было слышно только тиканье настенных часов. Лицо Олега начало медленно багроветь, а Дима, наоборот, побледнел.
— Это что еще за… новости? — прошипел Олег, швыряя документ обратно на стол. — Договор дарения? От прошлого года? Ты что, издеваешься?
— Всё оформлено официально, — спокойно ответила Полина. — Нотариус приезжал на дом. Было медицинское освидетельствование. Мама была в ясном уме. Она сама этого захотела.
— В ясном уме?! — заорал Дима, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Она нас не узнавала последние три года! Ты… ты просто воспользовалась её состоянием! Подсунула бумажку больной старухе! Окрутила, обманула!
— Она не узнавала вас, потому что вы не приезжали, — отрезала Полина. В ней вдруг проснулась злость — холодная, расчетливая, какой она в себе никогда не знала. — А меня она знала до последнего вздоха. И в тот день, когда приезжал нотариус, она сказала мне: «Поля, ты эту квартиру заслужила. А братья твои… у них и так всё есть, кроме совести».
— Ты манипулировала ею! — Олег ударил кулаком по столу так, что пустая рюмка покатилась и разбилась об пол. — Ты настраивала её против нас! Мы деньги слали, а ты, значит, вот так? За спиной? Как крыса?
— Я мыла её, — Полина шагнула к братьям, и они невольно отшатнулись — столько тяжелой, свинцовой силы было в её взгляде. — Я кормила её с ложечки. Я выносила за ней судно. Я слушала её бред. Я держала её за руку, когда ей было страшно умирать. Я похоронила свою молодость, свою красоту и свое здоровье в этих стенах. Вы считаете это манипуляцией? Пожалуйста. Подавайте в суд.
— И подадим! — взвизгнул Дима. — Мы докажем, что она была невменяемая! Мы эту дарственную оспорим на раз-два! У нас юристы, у нас связи! Ты без штанов останешься, поняла? На улице жить будешь!
— Пробуйте, — Полина почувствовала, как дрожь в руках унялась. Теперь она твердо знала, что права. — У меня есть не только договор. Есть видеозапись процедуры дарения — нотариус настоял, чтобы избежать именно таких разговоров. На видео мама четко говорит, почему и кому она оставляет квартиру. И говорит, что сыновья её бросили. Хотите, чтобы это видео увидели в суде? Хотите, чтобы все ваши партнеры по бизнесу узнали, как вы судитесь с сестрой-сиделкой за квартиру матери?
Олег замер. Он был умным человеком и понимал, что такое репутация. Громкий процесс, где всплывут подробности их «заботы», грязное белье, свидетельские показания соседей, которые видели только Полину... Это могло стоить дороже, чем треть старой сталинки.
Он тяжело дышал, глядя на сестру, словно впервые видел её. Не ту серую мышку в стоптанных тапочках, которая безропотно принимала их подачки, а чужую, опасную женщину.
— Ну ты и стерва, Полина, — выдохнул он наконец. В голосе его была смесь ненависти и бессилия. — Тихушница.
— Убирайтесь, — тихо сказала она. — Оценщика завтра не будет. И вас здесь больше не будет. Забирайте свой коньяк и уходите.
— Да подавись ты своими метрами! — бросил Дима, хватая пиджак. — Живи тут, гний заживо, как мать. Семьи у тебя нет и не будет, ты ж теперь одна, как перст. Ни мужа, ни детей, ни братьев теперь. Довольна?
— Вон, — только и сказала она, открывая входную дверь настежь.
Они вышли, громко топая, не попрощавшись, не обернувшись. Хлопнула дверь подъезда, взревел мотор дорогой машины, и шум стих.
Полина закрыла замок на два оборота. Щелчок показался ей самым прекрасным звуком на свете. Она вернулась в комнату. На полу валялись осколки рюмки. На столе лежал забытый братьями лист со старым завещанием и её дарственная.
Она взяла телефон. В списке вызовов светились имена «Брат Олег» и «Брат Дима». Полина нажала «Заблокировать» на обоих. Затем набрала номер слесаря из ЖЭКа, который висел на холодильнике.
— Алло, Сергей Иванович? Извините, что поздно. Мне нужно срочно сменить замки. Да, завтра с утра. Прямо с самого раннего утра. Спасибо.
Она положила трубку и подошла к окну. Распахнула створки. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух, вытесняя запах лекарств, перегара и дешевого мужского парфюма.
«Одна, как перст», — сказал Дима.
Полина глубоко вдохнула. Она не чувствовала себя одинокой. Впервые за десять лет она чувствовала себя свободной. Квартира, её крепость, её боль и её награда, замерла вокруг, словно обнимая её родными стенами.
Завтра она начнет ремонт. Выбросит этот стол. Снимет тяжелые пыльные шторы. Купит себе новый, яркий халат вместо этой тряпки. И, может быть, даже заведет кота.
Полина взяла со стола дарственную, аккуратно вложила обратно в файл. Потом подняла осколок рюмки и с звоном выбросила его в мусорное ведро.
— Спасибо, мама, — прошептала она в темноту. — Теперь всё будет по-другому.