Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Я замерла в прихожей, даже не успев снять туфли. Из глубины квартиры, со стороны нашей спальни, донесся отчетливый скрип дверцы шкафа-купе, а затем звон вешалок.
У меня внутри всё похолодело. Не от страха перед ворами, а от липкого, мерзкого ощущения, что кто-то снова лезет грязными сапогами в мою душу.
Мы жили вместе всего полгода. Игорь уговорил меня пустить его маму, Галину Ивановну, «на пару недель», пока в её квартире меняют трубы. Я, по своей глупости, согласилась. Квартира у меня просторная, трёшка, доставшаяся от бабушки, места вроде бы всем хватало. Но «пара недель» растянулась на два месяца. Ремонт у свекрови превратился в бесконечную сагу, а моя жизнь — в кошмар наяву.
Сначала это были мелочи. Вечером, возвращаясь с работы, я замечала, что крема в ванной стоят не в том порядке. Или что книга, оставленная на тумбочке, лежит на подоконнике.
— Галина Ивановна, вы брали мою книгу? — спрашивала я, стараясь говорить ровно.
Свекровь даже не отрывалась от телевизора.
— Я просто пыль вытирала, Оленька. У тебя там такой слой был, можно картошку сажать. Ты бы лучше спасибо сказала.
Игорь тогда сжал мою руку, умоляюще глядя в глаза. Мол, потерпи, она же как лучше хочет. И я промолчала.
Потом началось «чтение вслух». На прошлой неделе я оставила телефон на кухне, пока была в душе. Выхожу, а Галина Ивановна сидит, держит мой смартфон (пароля у меня не было) и с выражением читает мою переписку с коллегой.
— «Ира, этот отчет меня доконает»... — декламировала она. — Оля, ну разве так можно про работу? И зачем тебе знать, что Ира купила сапоги? Пустая болтовня. Я удалила это сообщение, чтобы память не засорять.
Меня тогда накрыло, но муж снова сгладил углы: «Маме просто скучно, она привыкла всё контролировать, не принимай близко к сердцу».
И вот сегодня. Я вернулась раньше из-за дикой мигрени. Мне нужно было только одно: темнота и тишина. Я на цыпочках пошла по коридору. Дверь в спальню была приоткрыта.
Картина, которая открылась моим глазам, заставила забыть о головной боли. Галина Ивановна стояла возле моего шкафа. Одна створка была отодвинута. Она бесцеремонно вывернула наизнанку воротник моего нового шелкового платья, которое я купила с премии и прятала в чехле, и внимательно изучала ценник, который я забыла срезать.
— Десять тысяч? — прошипела она вслух, не замечая меня. — За этот кусок марли? А Игорю говоришь, что денег на новую резину нет? Вот же транжира, с жиру бесится...
Она швырнула платье обратно, даже не повесив его ровно, и её руки потянулись к полке с бельем. К той самой, где лежали мои кружевные комплекты. Она вытащила черный бюстгальтер, помяла чашечку пальцами, словно проверяла качество на рынке, и полезла глубже, в самый угол, где лежала шкатулка с моей личной «подушкой безопасности».
— Галина Ивановна! — мой голос хлестнул как кнут.
Она подпрыгнула на месте, выронив белье на пол. Обернулась. На секунду в её глазах мелькнул испуг, но уже через мгновение лицо приняло выражение оскорбленной добродетели.
— Оля? А ты чего так рано? Напугала меня до смерти, — она прижала руку к груди. — У меня сердце слабое, нельзя же так подкрадываться.
Я шагнула в комнату. Меня трясло.
— Что вы делаете в моем шкафу? Мы же договаривались: спальня — это закрытая зона.
Галина Ивановна нагнулась, с кряхтением подняла мое белье и небрежно бросила его на кровать.
— Да больно надо мне в твоих тряпках копаться, — фыркнула она. — Я порядок наводила. Зашла пыль протереть, смотрю — всё кувырком. Решила сложить аккуратно. Ты же, Оля, хозяйка так себе, всё у тебя впопыхах. Вот, думаю, помогу невестке, разберу завалы. А платье... Я просто посмотрела, на что ты семейный бюджет спускаешь. Обманываешь мужа, значит? Деньги прячешь?
— Семейный бюджет? — я задохнулась от возмущения. — Это моя премия! Вы рылись в моих личных вещах, проверяли ценники, трогали мое белье!
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Девочки, я дома! — раздался бодрый голос Игоря.
Он вошел в спальню с пакетом продуктов, улыбаясь. Но улыбка сползла, когда он увидел меня — бледную, и свою мать с красными пятнами на щеках.
— Что происходит? — настороженно спросил он.
— Твоя жена меня воровкой выставляет! — тут же заголосила Галина Ивановна. — Я прибраться хотела, помочь, а она налетела как коршун! Кричит, унижает! Говорит, что я роюсь! Игорь, скажи ей!
Я смотрела на мужа. Он видел открытый шкаф. Видел моё белье на покрывале.
— Оль, ну правда, — Игорь устало вздохнул, ставя пакет на пол. — Ну чего ты завелась? Мама же хотела как лучше. Ты вечно на работе, дома бардак, вот она и решила помочь. Тебе бы спасибо сказать, а ты везде ищешь подвох. У тебя уже паранойя какая-то.
Фраза прозвучала как приговор.
— Паранойя, говоришь? — переспросила я очень тихо. — То есть это нормально — проверять ценники на моих платьях и рыться в белье?
— Оля, не передергивай, — голос Игоря стал жестким. — Мама переживает за наш бюджет. Ты и правда тратишь много лишнего. И вообще, у нас в семье секретов нет. Скрытность — это признак нечистой совести. Извинись перед мамой, ты её довела.
Я посмотрела на них. На мужа, который пытался выставить меня виноватой в моем же доме. На свекровь, которая победно ухмылялась за его спиной.
— Хорошо, — сказала я. Спокойствие, которое накрыло меня, было ледяным. — Раз у нас нет секретов, Игорь, то давай будем честными до конца. Мне это не подходит.
— Что не подходит? — не понял он.
— Жить с людьми, которые меня не уважают. Квартира эта, Игорь, моя. Куплена мной, оформлена на меня. А Галина Ивановна здесь гостья, которая слишком задержалась.
— И что ты этим хочешь сказать? — свекровь перестала изображать жертву.
— Я хочу сказать, что представление окончено. У вас есть час на сборы.
— Ты выгоняешь мать? На улицу? — Игорь смотрел на меня как на сумасшедшую.
— Не на улицу, а в её квартиру. Ремонт там, насколько я знаю, уже неделю как закончен. Мне прораб ваш звонил еще во вторник, спрашивал, когда акт приемки подпишем. Просто Галина Ивановна не хотела уезжать. Ведь тут так удобно: я готовлю, я убираю, продукты покупаю я, а она только «контролирует» и деньги мои считает. Правда, мама?
Свекровь покраснела так, что стала пунцовой. Игорь растерянно перевел взгляд на неё.
— Мам? Это правда? Ремонт закончен?
— Ну и что?! — взвизгнула она. — Я хотела с сыночком побыть! А эта... змея! Игорь, ты позволишь ей так со мной обращаться? Если мы сейчас уйдем, ноги моей здесь больше не будет! Выбирай: или мать, или эта психопатка!
Это был ультиматум. Она была уверена в победе. Она вырастила его удобным.
Игорь заметался. Страх перед матерью боролся в нем с желанием остаться в комфорте.
— Оль, ну зачем так резко? — замямлил он. — Мама останется еще на пару дней, мы всё обсудим... Ты просто устала, тебе надо успокоиться...
В этот момент я поняла, что любви больше нет. Осталась только брезгливость к этому взрослому мужчине, который не может защитить жену.
— Нет, Игорь. Выбирать не придется. Вы уходите оба.
— Что? — он опешил. — Я-то тут при чем? Я твой муж!
— Муж — это тот, кто защищает границы своей семьи. А ты просто мамин сын, который обвиняет меня в паранойе, когда твою жену унижают. Собирай вещи.
Я вышла из спальни, прошла на кухню и села пить остывший чай.
Следующий час был наполнен криками и проклятиями. Галина Ивановна кричала, что я останусь одна и сдохну в нищете. Игорь пытался давить на жалость, потом угрожал, потом снова ныл.
Я не реагировала. Я просто ждала.
Когда за ними захлопнулась дверь, наступила тишина. Настоящая, звенящая. Я прошла в спальню, открыла окно настежь, чтобы выветрить тяжелый запах их духов и скандала. Белье, которое она трогала, я сгребла и бросила в мусорное ведро.
Мне было тридцать два года. Я была одна в пустой квартире. И впервые за полгода я чувствовала себя свободной.
Телефон звякнул. Сообщение от Игоря:
«Маме стало плохо с сердцем, мы вызвали скорую. Давление двести. Ты чуть не убила человека из-за своих тряпок. Если с ней что-то случится — это будет на твоей совести. Надеюсь, ты довольна. Жду извинений».
Я усмехнулась. Старая песня о главном. Я знала, что «скорая» — это очередной спектакль, чтобы заставить меня чувствовать вину и приползти обратно.
Я нажала кнопку «Заблокировать». Секретов у нас больше нет. Как и необходимости терпеть чужих людей в своей спальне.