— Эй, ты! Швабру убери, старая, не видишь, люди идут? — этот визгливый окрик заставил меня вздрогнуть и едва не выронить черенок из рук.
Я разогнула спину, чувствуя, как хрустнул позвоночник. В мои пятьдесят пять стоять внаклонку битый час — удовольствие сомнительное. Но выбора не было. Утренняя уборщица просто не вышла на смену, отключив телефон, клининговая служба в воскресенье утром заломила тройную цену и обещала приехать только к обеду, а открывать кафе нужно было через двадцать минут. Я не могла позволить, чтобы первые гости увидели грязные разводы у входа. Поэтому я сама надела резиновые перчатки и встала на защиту чистоты своего бизнеса.
Передо мной стояла троица девиц. В центре — моя невестка, Света. На ней была новая шубка, купленная, ясное дело, на деньги моего сына, и сапоги, которые стоили как две зарплаты моего бариста.
— Оглохла, что ли? — Света брезгливо сморщила нос, переступая через влажную полосу. — Развели тут болото.
Она меня не узнала. Я была в надвинутой на лоб косынке, старом рабочем халате поверх одежды, чтобы свою одежду не испачкать, и без грамма косметики. Обычно Света видела меня при параде, в офисе или за накрытым столом в моей гостиной, где я принимала их с сыном по праздникам.
— Доброе утро, Света, — произнесла я своим обычным, спокойным тоном, глядя ей прямо в глаза.
Она замерла. Её подружки, уже готовые захихикать, тоже притихли. Света медленно повернула голову. На её лице отразилась сложная работа мысли: от недоумения до узнавания, и, наконец, до злого торжества.
— Галина Дмитриевна? — протянула она, и уголок её рта пополз вверх. — Вот это встреча. А Артем говорил, у вас дела в гору идут. Не знал, бедный, что мамочка теперь поломойкой подрабатывает. Кризис ударил?
Подруги прыснули.
— Сотрудница подвела, — сухо ответила я, выжимая тряпку. — А грязь я не люблю. Ни на полу, ни в людях.
— Ой, только не надо этих ваших поучений, — Света махнула рукой с длиннющим маникюром. — Девочки, идемте за угловой столик. Тут воняет сыростью.
Они прошли мимо. Света, проходя последней, пнула слегка ведро носком сапога. Вода плеснула на мой халат.
— Упс, — бросила она через плечо, даже не обернувшись. — Извините, не заметила. Мешаетесь под ногами.
Я смотрела им вслед. У меня будто с глаз упала пелена. Я два года спонсировала их семью. Купила квартиру, оформив её на себя, но пустив их жить бесплатно. Устроила сына к себе в фирму, закрывала глаза на его опоздания. Дарила Свете дорогие подарки, пытаясь купить её расположение. И вот плата. «Воняет ей».
Я спокойно домыла пол. Вылила воду. Переоделась в свой деловой костюм, который висел в кабинете, поправила прическу и набрала номер сына.
— Артем, жду тебя вечером. В семь. Одного. Разговор есть.
Он приехал с опозданием на пятнадцать минут. Как всегда. Артем был копией своего отца — красивый, видный, но абсолютно непунктуальный. Он любил плыть по течению, особенно если это течение было теплым и финансово обеспеченным.
Мы сели на кухне. Я не стала накрывать стол, как обычно. Никаких разносолов, только две чашки кофе. Артем сразу почуял неладное — он нервно крутил в руках телефон.
— Что стряслось, мам? Голос у тебя был такой... официальный.
— Я сегодня видела Свету. В кофейне.
— А, да? — он попытался улыбнуться. — Она с девчонками собиралась посидеть. Надеюсь, ты сделала скидку?
— Я мыла полы, Артем.
Сын поперхнулся воздухом.
— В смысле? Зачем? У тебя же персонал есть.
Я вкратце, без эмоций, пересказала ему утреннюю сцену. Слово в слово. Про «швабру убери», про «старость» и про пинок по ведру.
— Мам, ну... она, наверное, просто не в духе была. Или не узнала сразу. Она же вспыльчивая, ты знаешь. Я поговорю с ней, она извинится. Купит торт...
— Мне не нужен торт, Артем. И извинения её мне не нужны.
Я положила на стол папку.
— Здесь документы на квартиру, в которой вы живете. А здесь — проект приказа о твоем увольнении.
Артем вскинул голову. В его глазах плескался страх. Не за меня. За себя.
— Ты чего, мам? Из-за какой-то ссоры? Это же несерьезно!
— Это очень серьезно. Я терпела два года. Терпела её хамство на семейных ужинах, её пренебрежение. Но сегодня она перешла черту. Она унизила меня в моем же кафе, при сотрудниках и посетителях. И ты сейчас сделаешь выбор.
Я жестко посмотрела на него.
— Вариант первый: ты прямо сейчас звонишь ей и говоришь, что между вами всё кончено. Она собирает вещи и уезжает. Сегодня же. Ты остаешься моим сыном, живешь в квартире, работаешь.
— А второй? — тихо спросил он.
— Вариант второй: ты встаешь и уходишь к ней. Я завтра же начинаю процесс продажи квартиры. Тебя увольняю по статье за систематические прогулы — благо, доказательств у меня полно. И вы живете самостоятельно. Снимаете жилье, ищете работу. Света, я думаю, будет в восторге от перспективы жить с безработным мужем в съемной «однушке» в Бирюлево.
Я видела, как в нем идет борьба между любовью к комфорту и страхом перед трудностями.
Света была красивой, яркой. Но она требовала денег. Много денег. А деньги давала я.
— Она же жена мне... — слабо попытался возразить он.
— Жена должна уважать мать своего мужа. Хотя бы за то, что эта мать обеспечивает ей сладкую жизнь. Решай, Артем. У меня мало времени.
Он сидел еще минуту. Потом его лицо затвердело. Он потянулся к телефону.
— На громкую поставь, — сказала я. — Хочу слышать.
Гудки шли долго. Наконец Света ответила, на фоне гремела музыка:
— Ну что там, Тём? Мы тут счет закрыть не можем, переведи десятку срочно.
Артем скривился, будто у него заболел зуб.
— Свет, денег не будет.
— В смысле? — музыка стихла, видимо, она вышла в туалет. — Ты чего, опять карточку заблокировал? Артем, не беси меня.
— Я сказал — денег не будет. Никогда больше. Мы разводимся.
— Чего? — в её голосе было столько искреннего изумления, что мне стало даже смешно. — Ты перепил там? Какой развод?
— Такой. Ты сегодня оскорбила мою мать. Я этого не потерплю.
— Ой, да брось! — взвилась она. — Эта старая кляча нажаловалась? Тёма, ты мужик или тряпка? Она же специально!
— Заткнись, — рявкнул Артем неожиданно жестко. — Чтобы через два часа твоих шмоток в квартире не было. Ключи оставь у консьержа. Я приеду — проверю. Если что-то останется — полетит в мусорку.
— Да иди ты! — заорала она. — Импотент неудачник! Да я у тебя половину отсужу!
— Отсудишь ты только свои трусы. Прощай.
Он нажал отбой и отшвырнул телефон на диван.
В комнате стало тихо. Я выдохнула. Несмотря на всю жесткость ситуации, я чувствовала облегчение.
— Ты правильно поступил, сынок, — мягко сказала я. — Поверь, она тебя не любила. Ей нужен был только кошелек.
Артем потер лицо ладонями. Он не выглядел расстроенным. Скорее, уставшим и... деловитым?
— Да знаю я, мам, — глухо сказал он. — Она мне самому уже поперек горла стояла. Только и слышно: дай, купи, хочу. Готовить не хочет, дома бардак...
Он поднял на меня глаза. В них не было ни капли раскаяния или боли разрыва.
— Мам, слушай, — голос его стал будничным, словно мы обсуждали погоду. — Раз уж мы этот вопрос решили... Ты говорила про повышение в следующем месяце. Раз я теперь холостой, времени на работу будет больше. Может, не будем тянуть? Подпишешь приказ с понедельника? Мне бы зарплату повыше, я давно хотел машину обновить, пока цены не взлетели.
Я думала, что спасла сына от хищницы. Я думала, что дала ему урок достоинства. А оказалось, что я просто предложила ему более выгодную сделку. И он её принял.
— Конечно, Артем, — медленно произнесла я, отодвигая от себя нетронутую чашку кофе. — С понедельника.
Он довольно кивнул, схватил со стола печенье и захрустел, уже уткнувшись в телефон — наверняка искал варианты той самой машины. А я сидела и думала о том, что шваброй можно отмыть грязь с пола, но никакая швабра не отмоет душу, которая привыкла продаваться.