Сгущались осенние сумерки, пропитанные запахом мокрого асфальта и прелой листвы. В старом доме на набережной Лейтенанта Шмидта, где подъезды помнили ещё шаги революционных матросов, а лифт скрежетал, как старый баркас, остановились двое.
Кира нервно теребила пуговицу на пальто. Она занималась редким и пыльным делом — реставрацией струнных инструментов. Её руки, вечно пахнущие канифолью и лаком, сейчас мелко дрожали, но вовсе не от холода. Рядом с ней, заполняя собой почти всю лестничную клетку, стоял Игнат. Человек-скала, испытатель тяжелых вездеходов-амфибий, привыкший к тундре, болотам и рокоту турбированных двигателей, но совершенно теряющийся перед хрупкостью этой женщины. Они были вместе четыре месяца — срок ничтожный для истории, но огромный для двух одиночеств.
У самой двери Кира набрала в лёгкие побольше спёртого подъездного воздуха и, стараясь говорить непринужденно, выпалила:
— Тебя ждет сюрприз. — Она улыбнулась, но уголки губ предательски дёрнулись вниз. — Если будет НАПРЯГ — просто скажи, что тебе срочно нужно за сигаретами или хлебом.
Игнат не успел ничего ответить. Его брови, густые, как сибирский мох, поползли вверх, но Кира уже провернула ключ в замке, распахивая дверь в своё святая святых.
Сюрприз? Напряг? Игнат знал, что такое сюрпризы: это когда у тебя посреди Васюганских болот отрывает кардан, или когда лёд под вездеходом оказывается тоньше, чем в отчетах. Но здесь, в тёплой квартире, пахнущей корицей и старым деревом, он ожидал чего угодно, только не этого.
— Мама! Мама пришла!
В прихожую, скользя в шерстяных носках по паркету, вылетел вихрь. Вихрь затормозил в метре от гостей, чуть не врезавшись в косяк, и замер. На Игната уставились два огромных, цвета крепкого чая, глаза.
Игнат тоже уставился. Это был не кот, не собака и даже не енот, о котором Кира как-то шутила. Это был пацан. Лет семи, может, восьми. Взъерошенный, в футболке с нарисованным космонавтом и испачканной фломастерами щекой.
Кира застыла, словно ожидая удара. ТИШИНА стала плотной.
Конечно, Игнат прошёл внутрь — не сбегать же, как нашкодивший кадет. Он стянул свои огромные ботинки, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Вся романтика момента, которую он бережно нёс в себе всю дорогу, сдулась, как пробитое колесо. Кира суетилась, метаясь между вешалкой и зеркалом, боясь поднять на него глаза. Разговор клеился так же плохо, как дешёвый китайский клей на морозе.
— Здрасьте, — буркнул Игнат, протягивая мальчишке широкую, мозолистую ладонь.
— Привет, — мальчик осторожно пожал её. — Я Стёпка.
— Игнат. Испытатель.
— Чего испытатель? — глаза пацана расширились.
— Всякого. Что рычит и ездит там, где волки боятся ходить.
Стёпка уважительно кивнул, но тут же переключил внимание на мать.
— Мам, а мы паяльник достанем? У меня робот развалился.
Кира нервно хихикнула, поправляя выбившуюся прядь.
— Потом, Стёп. Иди пока... поиграй.
Игнат чувствовал себя странно. Будто его обманули, подсунули вместо чертежа нового двигателя детскую раскраску. Нет, он не был детоненавистником. Просто дети в его системе координат существовали где-то на других планетах, параллельно с ипотеками, школьными собраниями и прочей «бытовухой», от которой он всегда успешно уворачивался. А тут — бац! И сразу готовый человек.
— Я вчера шарлотку пекла, — вдруг вспомнила Кира, пытаясь спасти положение. Голос её звучал ломко. — Идёмте пить чай. Это... это сгладит обстановку.
Они прошли на кухню. На столе, в окружении разобранных скрипичных колков и баночек с лаком, стояло пустое блюдо. Лишь несколько крошек сиротливо жались к фаянсовому краю.
— Ой, — Стёпка прикрыл рот ладошкой. — А я её... того. Протестировал. Всю. Эффективность сто процентов.
Кира побледнела. В её глазах плескался УЖАС. Она казалась загнанной птичкой.
— Стёпа... Но мы же...
Игнат понял: сейчас или никогда. Ему нужно было время. Ему нужно было переварить информацию, перезагрузить систему.
— Так, народ, — он хлопнул себя по коленям, поднимаясь. Стул под ним жалобно скрипнул. — Раз провизия уничтожена, надо пополнить запасы. Я мигом. Тут магазин за углом, я видел.
Кира подняла на него глаза. В них стояли слёзы. Она всё поняла. Или думала, что поняла. Эти глаза, распахнутые в немой мольбе и смирении, он, наверное, запомнит навсегда. На него смотрели два одинаковых птенца — большой и маленький. Они молчали.
— Я быстро, — повторил Игнат, стараясь говорить убедительно, но голос его предательски понизился. — Не скучайте.
Он ретировался стремительно. Никаких лишних слов, никаких «разборов полётов» прямо в прихожей. Игнат знал: если техника сбоит, её надо остановить и осмотреть, а не гнать на полной скорости к обрыву. Рубить надо сразу, но аккуратно, чтобы не вызвать взрыв.
На улице царствовала поздняя осень. Ветер, ледяной и колючий, хлестнул Игната по лицу, как мокрая тряпка. Он поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и зашагал прочь от подъезда.
«Ну и дела, — думал он, меряя шагами лужи. — Сюрприз, блин. Киндер-сюрприз».
ПОЧЕМУ она не сказала?
Ведь ребёнок — это не хомячок, которого можно спрятать в коробке из-под обуви! Они же взрослые люди. Ему тридцать восемь, ей тридцать пять. Четыре месяца они гуляли по набережным, пили глинтвейн, обсуждали устройство карбюраторов и звучание скрипок Страдивари. Она знала о нём всё: про старую травму колена, про его нелюбовь к вареному луку, про то, как он однажды чуть не утопил вездеход в Ладоге. А он о ней, выходит, не знал главного.
ОБИДА жгла изнутри. Не на пацана — пацан-то при чем? На неё. За тайну. За недоверие. Как будто она считала его каким-то монстром, который сбежит при первом упоминании спиногрыза. Или, наоборот, боялась спугнуть, как дичь на охоте, прикармливая понемногу?
«Дура, — зло подумал Игнат, пиная жестяную банку. — Какая же дура».
Он обижался за то, что уже успел привязаться к ней. За то, что её смех заставлял его суровое сердце биться не в том ритме. За то, что он планировал, чёрт возьми, общее будущее! Он даже присмотрел кольцо. Не банальное золото, а авторское титановое с вставкой из метеорита — под стать их характерам. Ему казалось, они совпадают, как шестерни в идеально отлаженном механизме.
А теперь он шлёпал по грязи, чувствуя себя дураком. Сбежал. Как пацан с уроков.
— Слабак, — буркнул он себе под нос.
Больше всего на свете Игнат хотел сейчас, чтобы у него в кармане зазвонил телефон. Чтобы Кира сказала: «Вернись, давай поговорим». Но телефон молчал. Чёрный экран отражал только серое небо.
Игнат остановился перед витриной круглосуточного супермаркета. Стеклянные двери разъехались, выпуская парочку студентов с пакетами чипсов.
Что он делает? Куда он идёт? Домой, в свою холостяцкую берлогу, где из живых существ только кактус Валера и пыль под диваном? Чтобы сесть там, открыть банку пива и убеждать себя, что «баба с возом» ему не нужна? Что чужие дети — это геморрой, лишние расходы и конец свободной жизни?
Он представил лицо Киры. То, как она сжалась, когда он сказал про магазин. Она ведь решила, что это всё. Конец фильма, титры, свет в зале. Что он, Игнат, оказался таким же, как те, кто был до него. Кто не вывез. Кто испугался ответственности.
— Тьфу ты, пропасть, — выдохнул Игнат.
Он посмотрел на своё отражение в витрине. Грузный мужик в камуфляжной куртке. Испытатель. Герой полярных широт. А испугался семилетнего пацана с фломастером на щеке. СТЫД кольнул острее ледяного ветра.
Он зашел в магазин.
*
В квартире повисла тишина.
— Мам, это был мой папа? — голос Стёпки прозвучал звонко и требовательно.
Кира вздрогнула. Она сидела на пуфике в прихожей, невидящим взглядом уставившись на ботинки сына.
— Папа? С чего ты взял, сынок? — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
— Ну... Он большой. И про машины знает. Пошли, я тебе кое-что покажу.
Стёпка схватил её за руку и потащил в свою комнату. Кира повиновалась, чувствуя себя тряпичной куклой. В комнате сына царил творческий беспорядок: детали конструктора, книги, какие-то провода. А посреди комнаты, у окна, стояла... ёлка.
Искусственная, немного пыльная, кособокая ёлка, которую они обычно доставали в конце декабря. Сейчас был ноябрь. Ёлка была увешана всем, что попалось под руку: мишурой, старыми CD-дисками, парой носков и даже велосипедным катафотом. Гирлянда мигала разноцветными огнями, отражаясь в тёмном стекле.
— Стёпа... — Кира опешила. — Откуда? К-как ты её достал? Она же на антресоли была!
— Я стул на стол поставил. И шваброй поддел, — деловито объяснил мальчик. — Мам, она не тяжёлая. Я просто у Деда Мороза попросил папу. Ну, заранее. Чтоб он успел найти нормального, а не как тот, дядя Витя, который мандарины мои съел и ушёл.
Кира обняла сына, прижала его вихрастую голову к животу и сползла на ковёр. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Она рыдала беззвучно, чтобы не напугать ребёнка, но плечи её вздрагивали так сильно, что Стёпка тоже зашмыгал носом.
ГОРЕЧЬ и БЕССИЛИЕ накрыли её с головой. Что может быть хуже чувства, что ты — «бракованный товар»? Что наличие самого любимого, самого родного существа на свете — твоего ребенка — становится клеймом «с прицепом» в глазах мужчин?
Она вспомнила бывшего мужа. Элегантный, вечно занятой. Он не ушёл, нет. Он просто испарился из их жизни эмоционально, ещё будучи физически рядом. Он был «серьёзным деловым человеком», которому мешал детский смех, разбросанные игрушки и разговоры о чём-то, кроме акций. Тогда у неё была иллюзия семьи. Сейчас у неё не было даже иллюзии.
Больше всего она хотела позвонить Игнату и выкрикнуть ему в трубку: «Да, я скрыла! Потому что боялась! Потому что каждый раз, когда я говорила правду сразу, мужчины исчезали ещё до первого свидания!». Она хотела объяснить, как трудно женщине с ребёнком снова научиться доверять. Что мужчина теперь должен пройти двойной кастинг: стать героем не только для неё, но и для этого маленького изобретателя, жаждущего мужского внимания.
Игнат казался ей идеальным. Надёжным, как его вездеходы. Немногословным, но делающим. И вот...
— Понимаешь, сынок, — Кира вытерла слёзы рукавом, глядя на нелепую ёлку. — Всё должно быть вовремя. Не бывает так: захотел чуда, достал ёлку посреди осени, загадал — и бац, готово. Жизнь — это сложный механизм, как часы. Если поторопишь шестерёнки, пружина лопнет.
— Бывает! — упёрся Стёпка, насупившись. — Я в интернете читал, что если сильно хотеть, то Вселенная прогибается. Квантовая физика называется!
Он стоял на своём, как маленький танк. Упёртый, как... Кира вдруг поняла, что у него характер Игната, хотя они и не родные. Та же твердолобость.
Чтобы не разреветься снова, Кира взяла с полки книгу — «Остров сокровищ» — и усадила сына рядом на диван.
— Ладно, физик-теоретик. Давай читать.
Жизнь продолжается. Закончился лишь эпизод. Счастливый, яркий, но короткий. Нечего себя жалеть. Они есть друг у друга — она и Стёпка. И ёлку надо будет завтра разобрать, а то соседи засмеют.
Входная дверь хлопнула так, что зазвенели стёкла в межкомнатных дверях. Они забыли запереться.
— Ух, едрить-колотить! Ну и погодка! — раздался басовитый голос из прихожей. — Пока нашёл правильное топливо, чуть уши не отморозил!
Кира и Стёпка переглянулись. В глазах сына вспыхнул такой восторг, что им можно было осветить стадион.
— Я же говорил! Квантовая физика! — прошептал он и рванул в коридор.
Кира поднялась на ватных ногах.
В прихожей стоял Игнат. Мокрый, с красным носом, но абсолютно довольный. С его куртки стекала вода, образуя лужу на паркете, но ему было плевать. В одной руке он держал огромный пакет из супермаркета, а в другой — коробку с тортом, перевязанную аляповатой розовой лентой. Из пакета торчал батон колбасы, пачка чая и... огромный игрушечный самосвал ярко-жёлтого цвета.
— В магазине сказали, пирогов нет, зато торт свежий, «Птичье молоко», — прогудел Игнат, стряхивая капли с бровей. — А ещё там акция была на строительную технику. Я подумал, раз у нас тут разрушения, надо восстанавливать инфраструктуру.
Он посмотрел на Стёпку и подмигнул:
— Ну что, боец? Принимай гуманитарную помощь. Колбаса там тоже есть, настоящая, докторская.
Стёпка, не веря своему счастью, принял самосвал, прижав его к груди, как драгоценность.
— Крутяк... — выдохнул он. — Это же карьерный!
Кира стояла, прислонившись к косяку, и не могла вымолвить ни слова. Слёзы снова потекли, но теперь это были другие слёзы. Теплые.
— Игнат... Ты...
Он шагнул к ней, неловко перекладывая пакеты, и, плюнув на условности, одной рукой притянул её к себе вместе с мокрой курткой. От него пахло дождем, улицей и чем-то невероятно надёжным.
— Ну что ты, что ты, глазастая... — прошептал он ей в макушку, чувствуя, как она дрожит. — Я же сказал — в магазин. Пацан сказал — пацан сделал. Куда ж я денусь с подводной лодки?
— Мы думали, ты ушёл... Насовсем, — всхлипнула Кира в его мокрое плечо.
— Не дождётесь, — усмехнулся Игнат. Он посмотрел поверх её головы на Стёпку, который уже распаковывал грузовик. — Кстати, там на улице такой ветер, что ёлка бы не помешала. Для настроения. У вас, случайно, нет?
Стёпка расплылся в щербатой улыбке:
— Есть! Еще как есть! Идем покажу!
Игнат подмигнул Кире:
— Ну вот видишь. Всё по плану. Ставь чайник, мать. Будем знакомиться заново.
За окном бушевала ноябрьская непогода, ветер выл в водосточных трубах, срывая последние листья, но в квартире на набережной Лейтенанта Шмидта было тепло. Там пахло свежезаваренным чаем, «Птичьим молоком» и хвойной мишурой. Там двое взрослых и один маленький человек строили свой собственный, отдельный мир, где желания сбываются, даже если ёлку поставили не по сезону. Потому что для настоящего чуда календарь не важен — важны только люди, которые в него верят.
КОНЕЦ.
Из серии «От всего сердца»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!