Мой желчный пузырь, этот маленький кожаный мешочек с амбициями великого ювелира, вдруг возомнил себя элитной жемчужницей. Он старательно, годами, в тайне от «головного офиса» — моего мозга — выращивал внутри себя два увесистых булыжника. Но вот незадача: родить эти сокровища естественным путём у него, очевидно, кишка была тонка.
Звали меня Венедикт, и трудился я реставратором старинных музыкальных автоматов. Профессия редкая, требующая усидчивости, твёрдой руки и ангельского терпения. Моя жизнь протекала среди бронзовых шестерёнок, бархатных валиков и латунных птичек, поющих давно забытые мелодии. Я привык чинить сложные механизмы, но, как оказалось, собственный организм починке поддавался куда хуже, чем швейцарская шарманка девятнадцатого века.
Стоял тихий зимний вечер в городе Заснеженске. Фонари на улице Скрипичной лили тёплый медовый свет на сугробы, похожие на задремавших белых медведей. Решив устроить себе гастрономический праздник, я потушил фермерскую утку с яблоками и черносливом, щедро сдобрив всё это специями, привезёнными другом из Марракеша. Аромат стоял такой, что даже бронзовый бюст Бетховена на рояле, казалось, плотоядно повёл носом. Я попробовал своё творение. Три кусочка. Исключительно для дегустации и выявления всех скрытых органолептических нюансов. Я полагал, что полезные вещества из утки пойдут моему организму на пользу, укрепят дух и плоть.
И ВДРУГ.
В правом боку вырос кирпич. Нет, не кирпич — шлакоблок. Невидимый, но осязаемый до каждого атома. Он давил, тянул и распирал, словно пытался проломить рёбра и выйти погулять. Я попытался вытрясти его, попрыгав на одной ноге, но кирпич сидел плотно, как влитой. Смириться с его присутствием не получалось. НЕВОЗМОЖНО было спать, сидеть, лежать, читать философские трактаты о бренности бытия или иными способами игнорировать эту новую, жестокую реальность.
Боль была не «как скальпель» — это слишком банально. Она была похожа на тупое сверло, которое медленно, с садистским наслаждением ввинчивали в подреберье.
К пяти утра я, человек сугубо мирный и интеллигентный, освоил программу подготовки спецназа: ледяной душ, лёгкую атлетику (бег по квартире от окна к двери), тяжёлую атлетику (поднятие собственного отяжелевшего тела с пола) и медитацию, которая, к слову, оказалась абсолютно бессильна. Пытаться очистить разум, когда у тебя внутри происходит тектонический сдвиг плит — занятие для истинных гуру, кем я, увы, не являлся.
Ничто так не укрепляет веру в высшие силы, как ночной приступ холецистита. Когда на градуснике за окном минус двадцать, а внутри тебя разгорается маленький ядерный реактор, логика отступает. Я натянул пуховик прямо на пижаму и побежал.
Пять километров по хрустящему снегу до старинного храма Святого Пантелеймона. Я бежал, оставляя за собой паровозные клубы пара, и надеялся на чудо. Храм, разумеется, оказался закрыт. Массивные ворота смотрели на меня с вековым спокойствием. Но я всё равно прижался к шершавому дереву лбом и горячо пересказал воротам свою биографию, посетовал на несправедливость мироздания, внёс десяток рационализаторских предложений по устройству человеческого организма и поклялся, что отныне буду питаться исключительно спаржей и солнечным светом.
— ОТКРОЙТЕ! — прошептал я в замочную скважину. — У меня тут экстренная инвентаризация грехов!
Тишина. Высокий забор вокруг храма всем своим видом говорил: «Зайдите позже, у нас переучёт благодати» и «Мы с вами непременно свяжемся, ваш звонок очень важен для нас».
Поняв, что небесная канцелярия работает строго по графику, я пошёл искать представителей власти земной. Мне срочно нужны были полицейские. Я искал патруль, готовый из жалости или за двадцать тысяч наличными (всё, что было в кармане) пристрелить меня. Ну, или хотя бы оглушить дубинкой, чтобы я мог поспать. Только бездушие и формализм этих хорошо вооружённых людей могли меня сейчас спасти.
Но в Заснеженске по ночам улицы вымирают. Тут нет никого: ни ангелов, ни демонов, ни полиции. Город спал, укрывшись снежным одеялом, и ему не было никакого дела до реставратора с булыжником в боку.
На остановке «Площадь Искусств» сидел только один персонаж. Местный философствующий бомж по прозвищу Аристарх. Известная личность в узких кругах. Он сидел в позе лотоса на скамейке, подстелив под себя газету «Вестник Заполярья», и смотрел в звёздное небо.
— Который час, мил человек? — спросил он, не поворачивая головы. Спросил на трёх языках: русском, ломаном английском и каком-то невообразимом суржике.
— Пять утра! — выдохнул я, держась за бок.
— ВРЕМЯ — понятие относительное, — изрёк Аристарх, выпустив облачко пара. — Ты чего скрючился, брателло? Мотор барахлит? Или ливер шалит?
Никто не может угадать национальность и социальный статус человека, у которого в боку кирпич. В этот момент я был просто страдающей биологической единицей.
— Камни, — процедил я. — Желчный.
— А-а-а, — протянул Аристарх с пониманием знатока. — Это карма, братан. Ты слишком много желчи копил, не выплёскивал. Вот она и кристаллизовалась. Тебе бы сейчас «ерша» накатить для анестезии, да я пустой.
Я побрёл дальше, оставив философа размышлять о звёздах. Вернувшись домой, я в отчаянии полез в интернет. Некий сайт, полный «проверенных народных методов», авторитетно объяснил: надо было спать на левом боку! А я-то, болван, всё на правом ворочался!
Снова принял душ (уже шестой за ночь), лёг, как было написано в инструкции — на левый бок, поджав колени, позволяя, как утверждал автор статьи, «желчи вытекать широкими благодатными волнами». Всё-таки народный опыт — страшная сила, думал я. А врачам бы только деньги драть («капусту рубить», как сказал бы Аристарх) и травить честных реставраторов химией.
Я лежал три часа. ТЕРПЕЛ. Ждал эффекта нирваны.
ЗРЯ.
Видимо, я слишком оторвался от народных корней, и мудрость поколений, замешанная на подорожнике и заговорах, на меня больше не распространялась. Вместо облегчения боль скрутила меня в узел морской, сложный. Снова были спорт, попытки стоять на голове, диклофенак (который подействовал как мятная конфета) и ментальное дробление камней усилием воли. Я представлял себя лазером, но камни, похоже, были из адамантия.
В сравнении с желчной коликой, зубная боль — это просто лёгкая щекотка, звонкая и даже в чём-то приятная. Зубы можно унять горстью анальгина или полосканием с шалфеем. А тут — ни вздохнуть, ни охнуть. Пока ты прыгаешь, двигаешься — ты вроде бы живёшь. Останавливаться НЕЛЬЗЯ. Остановка подобна смерти.
Через тридцать шесть часов сплошного марафона и домашнего многоборья я сдался. Я натянул приличные брюки, свитер с оленями (подарок бывшей, которая считала меня занудой) и побрёл в сторону городской больницы №1.
В приёмном покое пахло хлоркой, казённой едой. Тётя-анестезиолог, женщина монументальная, похожая на валькирию в белом халате, встретила меня суровым взглядом поверх очков. Бейдж на её груди гласил: «Изольда Марковна». Имя звучало как приговор.
— Ознакомьтесь с возможными последствиями наркоза, — сказала она ровным голосом, протягивая лист бумаги.
— Например? — спросил я, пытаясь изобразить беззаботность, хотя ноги подкашивались.
— Ну, например, отказ мозга. Остановка сердца. Паралич дыхательного центра.
Ей явно нравилось пугать людей. Казалось, она и в медицину пошла специально, чтобы сеять этот леденящий душу ужас. У неё в голове наверняка хранился целый список сюжетов для Стивена Кинга, которые она не успела записать. Я хотел подписать бумаги не глядя, всем списком, но она властно отобрала листок.
— Нет уж, голубчик, читайте. Вслух. С выражением.
Потом она приказала открыть рот. Осмотрела мои зубы так, словно выбирала лошадь на ярмарке.
— Зубы свои? Или мосты?
— Свои... — пролепетал я.
— Обещать не могу, но когда буду вставлять трубку в лёгкие, возможно, выбью передние резцы, — буднично сообщила она. — У вас прикус узкий. Неудобный.
На прощание она дала мне маленькую синюю таблетку и сказала:
— Глотай. Это «феня». Чтобы не мандражировал.
Потом меня передали в руки медсестёр — Зины и Гели. Они принялись готовить меня к операции. Эпиляция живота. Зрелище не для слабонервных. Мой «пузик», как они его ласково назвали, зарос густым ковылём. Одноразовый станочек для нежных дамских ножек застрял на первых же сантиметрах.
— Тю! — сказала Зина, женщина мощная, как буксир. — Тут «Жилетт» не пройдёт, тут коса нужна.
Девочки достали из шкафчика нечто страшное — старый советский бритвенный комбайн, модель, кажется, «Спутник-5». Это был агрегат времён покорения космоса. Они долго не понимали, как его собрать, крутили винтики, дули в механизм.
— Три минуты осталось! — крикнула Зина, глядя на настенные часы. — Хирург Бронштейн ждать не любит!
Кое-как свинтили монстра. Он зажужжал, как взлетающий бомбардировщик. Стали драть пух вместе с дёрном. Спешили страшно. Я удивился такому строгому расписанию наших медиков. Прямо японский метрополитен, а не хирургия в Заснеженске. Ни секунды задержки.
Оказалось, дело было не совсем в этом...
Очнулся я голый, у окна, в палате «люкс». Слово «люкс» в нашей больнице означало наличие работающего телевизора «Горизонт» и отсутствие сквозняков. За окном падал крупный, мягкий снег. Я лежал и смотрел на снежинки, пытаясь понять, кто я и почему у меня во рту привкус меди.
А до этого... До этого я носил штаны, сидел в перевязочной, и меня пытали ржавой бритвой. Память возвращалась кусками, рывками, как старая киноплёнка.
Дверь отворилась, и вошла Изольда Марковна. Теперь она была весёлая, даже какая-то лучезарная. Валькирия сменила гнев на милость.
— Ну что, герой? — прогудела она басом. — Проснулся? А ведь ты нас всех насмешил!
— Чем? — прохрипел я. Голос был такой, будто я пил расплавленный свинец.
— Ты в середине операции вскочил! Прямо с дыхательным аппаратом в горле. Глаза безумные, мычишь что-то про свободу личности. Мы тебя вчетвером держали! А ты сильный, зараза, хоть и худой. Железный стол сломал, к коему был прикручен. Крепление вырвал с мясом!
Она с уважением посмотрела на мои тощие руки.
— Рада познакомиться с таким решительным мужчиной. Редкость нынче.
Я НИЧЕГО не помню. Абсолютный провал. Но, судя по сорванному горлу, которое болело нещадно, и по синякам на рёбрах, там был настоящий хоккейный матч. А потом меня, видимо, «успокаивали» тупым тяжёлым предметом, отдалённо напоминающим ногу санитара в казённом ботинке. А может, так теперь удаляют пузыри — методом ударной волны.
Я не спал уже двое суток. То наркотическое забытьё, в которое я провалился на столе, оказалось беспокойным. Мне снились лабиринты из шестерёнок, где за мной гнался гигантский желчный камень с лицом Аристарха.
И теперь спать мне не давали.
Сначала пришёл хирург, Лев Давидович Бронштейн. Человек с золотыми руками и грустными глазами спаниеля. Он молча положил на тумбочку маленькую баночку.
— Сувенир, — буркнул он. — Ваши ископаемые.
Я посмотрел на свет. В баночке перекатывались два тёмно-коричневых камешка. Вообще не жемчуг. Уродливые, корявые, похожие на обломки метеорита. Не знаю, о чём мой пузырь думал, создавая этот неликвид. Наверное, он был абстракционистом.
— СПАСИБО, — сказал я искренне.
— Диета номер пять. Пожизненно. Никакой утки. Никакого Марракеша, — отрезал Бронштейн и удалился, шурша халатом.
Потом пришла сестра Зина, измерила температуру, посмотрела на меня с материнской жалостью.
— Живой, курилка, — констатировала она.
Потом пришла другая, Геля, и уколола во все места, до которых смогла дотянуться. Это был какой-то коктейль из витаминов и обезболивающего. На профессиональном жаргоне — «болтушка».
Затем начал оживать мой телефон, который медсестры, добрые души, положили на тумбочку. Сначала звонила мама. Плакала, кричала в трубку, что «ЩАС ПРИЕДУ» и привезёт куриный бульон, который лечит всё, включая переломы судьбы. Я едва уговорил её остаться дома, сославшись на строгий карантин по бубонной чуме (шутка не зашла, но сработала).
Потом звонили друзья: Иванов, Петров, Бекназаров, мастер по дереву Аркадий. Звонил даже мужчина из редакции местной газеты, которому я чинил старинные часы с кукушкой, и какая-то женщина с радио. Новости в маленьком городе распространяются быстрее вируса. Все они наперебой пересказывали мне чужие истории о прекрасной жизни без пузыря.
— Венечка! — кричал в трубку Аркадий. — У моего деда удалили, так он потом ещё женился и троих детей настрогал! Ты теперь киборг, брат! Облегчённая версия!
Позвонила старинная подруга, Леночка. Та самая, которая когда-то, в прошлой жизни, не захотела выходить за меня замуж, сказав, что мне не хватает спонтанности.
— Веня! — её голос звенел, как колокольчик. — Я всё знаю! Тебе нужна диета, СРОЧНО. Я уже составила план. Слушай внимательно, а лучше записывай. Во-первых, надо питаться чаще! Дробное питание — это ключ к успеху! Пять раз в день по чайной ложке!
Второй пункт её лекции я не дослушал. Первый мне понравился настолько, что затмил всё остальное. Питаться чаще! Звучало как музыка. Как лучшая симфония, которую я когда-либо слышал.
Я нажал кнопку «отбой». Выключил телефон совсем.
В палате стало ТИХО. Только гудел холодильник и тихонько бормотал телевизор о погоде. За окном кружился снег, укрывая улицы Скрипичную и Колокольную белым пухом. Мир казался удивительно чистым и новым.
Боль ушла. Того страшного, давящего кирпича больше не было. Осталась только ноющая рана на животе, но это была «правильная» боль, заживающая.
Я закрыл глаза. В голове перестали крутиться мысли о шестерёнках, пружинах и маятниках. Я представил себе огромную тарелку паровой спаржи, залитой солнечным светом.
Улыбнулся. И уснул. Глубоким, младенческим, самым сладким сном в своей жизни.
И всё.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!