Долгие годы в доме царила тишина, прерываемая лишь равномерным тиканьем десятков механизмов. Тишку ждали так, как ждут рассвета полярной ночью — до рези в глазах, до отчаяния. Двенадцать лет надежды, разбитой о сухие медицинские заключения, и вдруг — чудо.
Тишка родился, когда его родителям, Агате и Глебу, уже казалось, что их удел — стареть вдвоём.
Мальчик купался в любви, как в тёплом сиропе. Агата, реставратор старинных музыкальных шкатулок и автоматонов, сдувала с сына пылинки. Её детство прошло в интернате строгого режима за сырыми стенами казённого дома, где ласка была дефицитным товаром, выдаваемым по праздникам. Агата любила Тишку за двоих: за себя маленькую и за него настоящего.
Глеб был сделан из другого теста. Он работал с высоковольтными линиями, промышленный альпинист, привыкший висеть над бездной на одном карабине. Глеб рос в портовом районе, в семье потомственных докеров, где детей было семеро по лавкам, а воспитание было простым, как удар молотка. Улица научила Глеба главному: либо ты держишь удар, либо ты пятно на асфальте. Он был крепким, как морской узел, и прямым, как рельса. Родители Глеба, дед Захар и баба Тоня, ждали внука с неистовой силой. Ещё бы! Наследник фамилии! В день выписки они рыдали под окнами роддома, глядя на конверт с синим бантом, который Агата прижимала к груди на третьем этаже.
Сейчас Тишке шёл шестой год. Пацан рос смышлёным, но с хитрецой. А как иначе, когда ты — центр вселенной для четырёх взрослых? Эти выходные Тишка провёл в частном секторе у деда Захара и бабы Тони. Агата и Глеб мотались на объект — нужно было подготовить снаряжение к сезону штормов. Сына привёз брат Глеба, сдал с рук на руки, пошутил про «боевое крещение» и уехал. Тишка выглядел обычным: довольным, чумазым, с карманами, набитыми красивыми камнями.
Вечером Агата повела сына мыться. Стянула футболку, шорты и… замерла. На мягком месте отчётливо алели две полосы. Характерные. Хлёсткие. Отцовский кожаный ремень.
Внутри у Агаты словно лопнула пружина. Руки стали ледяными, как инструменты в неотапливаемой мастерской.
— Тихон... — голос Агаты дрогнул, сбился с такта.
— Чё, мам? — мальчик плескал ладонью воду.
— Что стряслось у дедушки?
— А чё стряслось? — Тишка искренне не понимал, строя плотину из мочалки.
— Тебя били?
— А, это. Ну да. Я, короче, бесился. Прыгал с поленницы на старый диван в гараже. Деда сказал раз. Сказал два. Харэ, мол, пыль гонять. А потом доска хряснула. Чуть на Полкана не рухнула. Ну и на третий раз деда всыпал. В субботу ещё.
Агата ощутила, как к горлу подкатывает ком. Не злость, а горькая, едкая обида. Тишка, глядя на мамино перекошенное лицо, тоже скривил губы и захныкал. Больше от жалости к маминым слезам, чем от воспоминаний о субботе.
— Почему ты молчал? ПОЧЕМУ?
— Да я забыл уже...
Агата поняла: для Тишки это эпизод. Обидный, но проходной. А для неё — катастрофа. Рушение основ. Её тонкий, выверенный мир любви дал трещину. Сердце кололо, словно туда попала металлическая стружка. Она выскочила на кухню, где Глеб лениво ковырял вилкой рагу.
— Тишка больше ни ногой к твоим родителям, — отчеканила Агата.
Глеб поднял брови, жуя кусок мяса.
— В смысле? На этой неделе?
— Вообще. НИКОГДА.
— С чего бы? — Глеб поперхнулся, отложил вилку.
— Твой отец избил моего сына.
— Избил? — Глеб нахмурился, его лицо стало жёстким.
— Дал ремня. На заднице следы.
— А за дело?
— В каком смысле «за дело»? Глеб, ты слышишь себя? Какая разница! Это важно? За что? Глеб, он его бил!!! Ремнём! По живому телу! — Агата говорила громко, почти срываясь на крик, хотя обычно она была тихой, как её часы.
Глеб вытер губы салфеткой, спокойно посмотрел на жену.
— Агата, тормози. Меня всё детство лупили, как сидорову козу. И ничего. Живой. Не скукожился. Я тебе больше скажу: я бате благодарен. Нас всех во дворе рихтовали. Мы поколение битых задниц, но это не смертельно!
— То есть ты поощряешь насилие над слабыми? Я правильно уловила мысль? — голос Агаты стал холодным и твердым, как закалённая сталь.
— Я за то, чтобы ты не раздувала из мухи слона. Меньше театра, Агата. Я звякну бате, перетру с ним. Скажу, чтоб вожжи попридержал. Что мы, мол, не одобряем. Остынь.
— Так мы не одобряем или это «не смертельно»? — она не унималась, теребя край скатерти.
— Ремень, Агата, это самый доходчивый мессенджер. Самый быстрый коннект. Именно ремень объяснил мне доходчиво, почему нельзя курить в трюме, почему нельзя лезть на опору без страховки и тырить медь с завода. Именно ремень вбил мне в голову, что нельзя жечь костры на нефтяных складах.
— А словами??? Словами до тебя бы не дошло? У тебя вместо ушей заглушки были?
— Словами объясняют факультативные вещи. Например, что не надо чавкать или перебивать. Но если я чавкну — земля не налетит на небесную ось. А если я подожгу склад или полезу под напряжение — это финиш. Преступление или смерть. Поэтому ремень — это как стоп-кран. Как красный сигнал семафора. Не просто «нельзя». А — НЕЛЬЗЯ!!!
— К чёрту такую семафорную азбуку! — Агату трясло. — В наше время, Глеб, за такое лишают прав.
— Агата, когда меня пороли, я не строил планы мести и не искал телефон доверия. Я думал о том, что больше не буду творить дичь. Батя приходил со смены уставший, как чёрт. Ужинал, выписывал мне люлей за залеты, а через час приходил целовать перед сном. Знаешь, я обожал отца. Боготворил. Больше матери любил, хотя она всегда была буфером.
— Глеб, ты бредишь. Ты говоришь, что бить детей — это норма. Ты оправдываешь садизм "воспитанием".
— Это сейчас каждый суслик — агроном. Психологи из соцсетей. И все эти глянцевые статейки втирают тебе про страшные травмы от шлепка. А я, как владелец той самой пострадавшей пятой точки, официально заявляю: фуфло это. Никакой, Агат, травмы. Даже наоборот. Чем дольше задница горит, тем крепче память. Сбавь обороты. Тишка поедет к деду. После того, как я проведу разъяснительную беседу.
Агата села на стул, сгорбилась, будто внутри у неё сломался стержень. Смотрела в одну точку на узоре линолеума.
— Я поняла. Ты не против насилия в семье.
— Я против насилия. Но есть форс-мажор.
— То есть, если случится форс-мажор, ты ударишь Тишку?
Глеб помолчал, разглядывая свои широкие ладони с въевшимся машинным маслом.
— Именно так. Я и тебя ударю. Если будет форс-мажор.
На кухне повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как мазут.
— Какой такой... форс-мажор? — тихо, почти шёпотом спросила Агата.
— Разный. Если застану тебя с кем-то в постели, например. Или приду домой, а ты, ну не знаю, бухая в умат спишь, а ребёнок один на подоконнике пляшет. Доступный пример? И Тишка огребёт. Если, например, начнет таскаться по заброшкам один, если я увижу у него зрачки по пятаку, если... не знаю... живодёрством займётся...
— Каким живодёрством?
— Любым, Агата. Помнишь, как он в два года наступил сандаликом на жука? И раздавил. Специально. Играл и раздавил. Он был мелкий, несмышлёныш. А если он в восемь лет сделает так же с котёнком — я его так отделаю, что неделю сесть не сможет.
— Глеб, нельзя бить людей. Женщин. Детей. НИКОГДА, понимаешь?
— Кто это придумал? Какой теоретик? Ремень — это не насилие ради кайфа, это экстренное торможение. Нас всех пороли, понимаешь? И никто не стал маньяком, выросли нормальными мужиками. А общество, которое придумало, что на отца можно в суд подать за подзатыльник — это сюр. Очнись, Агата. Мир жестокий, и готовить к нему надо жёстко.
Агата молчала. Она чувствовала, что они говорят на разных языках, как часовщик и кузнец. Один работает пинцетом, другой — кувалдой. Глеб придвинул к себе остывшее рагу.
— Надеюсь, мы друг друга поняли.
— Надейся.
Агата встала, не глядя на мужа, и вышла из кухни. Ноги сами принесли её в детскую. Тишка сидел на ковре и строил башню из разноцветных блоков. У него были умные конструкторы, книги, даже старинный калейдоскоп, который починила мама. Солдатов не было. Агата ненавидела тему войны. Солдатик — это воин, воин — это атака, атака — это боль. Глеб считал, что драка — это иногда защита. Агата верила, что цивилизованный человек может решить всё вербально. Два полюса. Северный и Южный.
— Мы идём мыться дальше? — спросил Тишка, не поднимая головы.
— Вода уже остыла, сынок. Сейчас подогрею...
— Мам, а когда первое число?
— Первое число? Хм... Ну, сегодня двадцать третье... Через неделю первое мая. А что? Ты календарь учишь?
— Не. Деда сказал, что если я буду один лазить на чердак, где голубятня и открытое окно, то он опять всыплет мне по первое число...
Агата замерла. Воздух вышел из лёгких с тяжелым свистом. Она подошла к сыну, опустилась на колени, взяла его лицо в свои ладони, глядя прямо в ясные, цвета морской волны глаза.
— Тиша, деда больше никогда тебе не всыплет. Никогда не ударит. Я обещаю. Если это вдруг случится — ты сразу расскажешь мне. Сразу! Договорились?
— Глеб прав, — вдруг подумала она с ужасом. — Я не могу защитить его от всего. Но я могу объяснить.
— Сёма... тьфу, Тиша, — она собралась. — Никогда! Слышишь? НИКОГДА не ходи один на чердак к открытому окну. Это страшно опасно! Можно сорваться вниз. И разбиться. Умереть навсегда. Как птичка, которая не умеет летать. Ты понял меня?
— Я понял, мама.
— Что ты понял, родной?
— Что нельзя ходить на чердак.
Агата улыбнулась, чувствуя облегчение. Она смогла. Без крика, без ремня. Словом.
— Правильно! — она погладила его по вихру. — А почему нельзя?
— Потому что деда всыплет мне ремня...
Улыбка сползла с лица Агаты. В этот момент дверь в детскую тихонько скрипнула. На пороге стоял Глеб. Он слышал. Последнюю фразу он слышал отчётливо.
Мужчина стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на сына. В его голове, привыкшей к чётким инструкциям и жестким правилам, что-то щёлкнуло. Он увидел не «послушного ребенка», а маленький комок страха. Тишка не думал о высоте, о переломах, о смерти. Он думал о полоске кожи, которая жжёт попу.
Слова Агаты про «семафор» вдруг показались не такими уж глупыми. Если семафор работает только пока машинист боится штрафа, то, когда штраф отменят, поезд сойдёт с рельс.
Глеб прошёл в комнату. Тяжёлые шаги, но сейчас они звучали мягче. Он сел на пол рядом с женой и сыном. Огромный, пахнущий металлом и ветром, рядом с хрупкой Агатой и маленьким Тишкой.
— Тиш, — Глеб говорил тихо, что для него было редкостью. — Посмотри на меня.
Мальчик поднял глаза.
— Чё, пап?
— Дед тебе не всыплет. Не бойся. Дело не в ремне.
Агата удивлённо повернула голову к мужу. Тот не смотрел на неё, он смотрел в глаза сыну, пытаясь найти там понимание, а не испуг.
— Помнишь, мы видели чайку с перебитым крылом на пирсе? — спросил Глеб.
— Помню. Она плакала и не могла лететь.
— Вот если упасть с чердака, будешь как та чайка. Только починить человека сложнее, чем крыло. Иногда вообще нельзя починить. Мама боится, что тебя не станет. И я боюсь. Очень. Понял?
Тишка нахмурил лоб, переваривая информацию.
— То есть... ремня не будет?
— НЕТ. Ремня не будет. Но если ты полезешь туда, нам будет очень больно. Здесь, — Глеб приложил широкую ладонь к груди, туда, где под свитером билось сердце. — Больнее, чем от ремня.
Тишка посмотрел на отца, потом на мать. Что-то взрослое промелькнуло в его взгляде.
— Ладно, — кивнул он серьёзно. — Я не хочу, чтоб у вас болело. Не полезу.
Глеб выдохнул, плечи его опустились. Он протянул руки и сгрёб в охапку обоих — и Агату, и Тишку.
— Прости, мать, — буркнул он куда-то в волосы жене. — Перегнул я с «форс-мажором». У нас тут не завод. Наладим без кувалды.
Агата уткнулась носом в его колючий свитер. В доме снова стало тихо, но теперь это была тёплая, живая тишина. Часы в гостиной пробили половину, и этот звук показался Агате самым музыкальным на свете. Они справятся. Механизм сложный, части разные, но притирка прошла успешно.
— Пап, а мороженое есть? — подал голос Тишка из недр отцовских объятий.
— Есть, — усмехнулся Глеб. — Но только после супа. Это правило без исключений. И без ремня.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!