В мастерской пахло старым маслом, металлической стружкой и застывшим временем. Вера аккуратно подцепила пинцетом крохотную пружину — «волосок» баланса. Это была ювелирная работа, требующая не просто точности, а полного, абсолютного безмыслия. Одно неверное движение, дрожь в руке — и механизм девятнадцатого века превратится в груду бесполезного лома. Вера была реставратором старинных автоматонов — механических кукол и часов. Она умела оживлять то, что умерло сто лет назад.
Но она не могла оживить то, что умерло полгода назад.
За окном мастерской серое небо города N давило на крыши. Жизнь Веры и её мужа Олега разделилась на «ДО» и «ПОСЛЕ» в один февральский вторник. В той, прошлой жизни, были планы, смех и младшая дочь. В этой жизни осталась только тишина, которую они с мужем заполняли работой. Олег — стеклодув, творец хрупких и прозрачных миров. Вера — повелительница шестеренок.
— Иди домой, Вер, — сказал напарник, заглядывая в дверной проём. — Ты уже третьи сутки над этим клоуном сидишь.
— Не могу, — отозвалась она, не разжимая губ. — У него сердце не стучит. Механизм заело.
В тот день ей позвонили из благотворительного фонда. Попросили помочь — сделать портфолио для детей из дома ребенка. Тех, кого называют «бесперспективными». Им нужны были красивые фото, чтобы хоть кто-то обратил внимание в базе данных. Вера согласилась. Ей было всё равно, куда ехать, лишь бы не оставаться в пустой квартире, где каждый угол кричал о потере.
Казённое учреждение встретило её запахом хлорки и казенной еды. Вера нацепила на лицо дежурную полуулыбку — маску, которая приросла к ней за последние месяцы. Заведующая провела её в группу.
— Вот, снимайте этих. Только возни с ними много, — буркнула женщина в белом халате, явно уставшая от жизни. — Они тяжелые.
Вера начала работать. Щелчок затвора. Вспышка. Дети боялись, отворачивались или смотрели тупо, исподлобья. И тут Вера увидела её.
Девочке было года два, но выглядела она как маленькая, злобная старушка. Лицо перекошено гримасой недовольства, кожа серая, землистая. Она сидела в углу манежа, неестественно вывернув ноги.
«Господи, какой же страшненький ребенок», — мелькнула в голове непрошеная мысль. Профессиональным взглядом Вера оценила кадр: свет падал плохо, «модель» неконтактная.
— Эй, малышка, — позвала Вера, приседая на корточки.
Ребенок не отреагировал. Вера поднесла камеру к лицу, накрутила зум. В видоискателе появилась эта угрюмая маска. Вера нажала на кнопку наполовину, фокусируясь.
И ВДРУГ.
В объектив посмотрели глаза. Не детские. И даже не человеческие. Это был взгляд существа, которое познало вселенское ОДИНОЧЕСТВО. Сквозь линзы, сквозь цифровую матрицу, прямо в душу Вере ударил разряд тока. Девочка смотрела не мигая. В этом взгляде не было надежды. Там была немая просьба: «Увидь меня. Хоть кто-нибудь, поймите, что я существую».
Вере показалось, что пол под ногами качнулся. Этот взгляд был зеркальным отражением её собственного горя. Такой же чёрный, бездонный колодец боли. Девочка на секунду перестала быть «овощем» из медкарты. Она ОЖИЛА. А потом отвела глаза, и они наполнились крупными, тяжелыми слезами.
Вера опустила камеру. Руки мелко дрожали, но она крепко сжала корпус фотоаппарата.
— Расскажите мне про эту девочку, — попросила она воспитательницу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно для описания под фото. Как её зовут?
Воспитательница, дородная дама с пучком на голове, махнула рукой:
— Это Соня. А что про неё рассказывать? Мрак.
— Ну, что она любит? Как играет? Говорит что-нибудь?
— Да ничего она не говорит, — фыркнула женщина, вытирая руки о передник. — И не умеет ничего. Абсолютно никакая. Только сидит на шпагате и раскачивается. Целыми днями. Бум-бум лбом об пол. Ваня-встанька наоборот. И ноет. У неё диагнозов — толще, чем «Война и мир».
Вера кивнула, будто бы ей было всё равно. Она отсняла материал, села в машину и полчаса просто сидела, вцепившись в руль. Слёзы текли по лицу, смывая маску нормальности. Она думала, что её сердце давно превратилось в камень, но маленькая Соня, этот «неудачный зародыш», умудрилась найти трещину.
Вечером она пришла в мастерскую к Олегу. В его студии жарко пылала печь, гудели горелки. Олег выдувал сложную вазу — многослойное стекло, переливающееся, как бензин в луже. Он был сосредоточен, на лбу выступили капли пота.
Вера села на высокий табурет, наблюдая, как муж вращает тяжелую трубку. Раскаленная капля стекла на конце послушно меняла форму.
— Олег, — тихо позвала она.
Он не обернулся, продолжая работу, но кивнул, показывая, что слышит.
— Я сегодня снимала детей. В доме ребёнка.
Олег замер на секунду, стекло чуть не стекло вниз, но он успел перехватить движение.
— Зачем ты себя мучаешь? — его голос был глухим, как из бочки.
— Я не знаю. Я видела там девочку. Соню. — Вера вздохнула, набирая в легкие горячий воздух мастерской. — Я понимаю, что это безумие. Я знаю, что мы едва держимся. Что мы сами — как надбитые чашки. Но я не могу перестать думать о ней. Посмотри на неё... может, нам стоит... подумать?
Олег отложил трубку в «козлы», снял защитные очки. Его глаза были красными от жара и усталости.
— Вер, ты в адеквате вообще? — он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Какие дети? Мы с тобой — два живых трупа. Мы еле дышим, Вер. Мы утром встаем только по инерции.
— Да, — согласилась она. — Я не в себе. И ты не в себе. И вряд ли мы когда-то будем «в норме». Но мне кажется... мне кажется, это тот самый ключ. Ключ, который заводит пружину.
Олег молчал долго. Смотрел на остывающее стекло, которое меняло цвет с оранжевого на мутно-прозрачный.
— Ладно, — сказал он наконец. — Поехали. Просто посмотрим. Ничего не обещаю.
Они приехали через неделю. Соню привела нянечка. Девочка была крохотная, словно гном. Она не шла, а ковыляла, загребая ногами, как сломанный краб. Под носом зеленела вечная «медаль» из соплей. На голове — три волосины. Свитерок казенный, растянутый.
«Боже, — прочитала Вера в глазах мужа. — Кого мы приехали смотреть?»
Соня вошла в комнату для свиданий, увидела незнакомых людей, тут же плюхнулась на попу, мгновенно разъехалась в идеальный поперечный шпагат и начала раскачиваться. Быстро, ритмично, страшно. Туловище летало вперед-назад, лоб почти касался пола. И при этом она издавала монотонный, ноющий звук: «Уууу-ууу-ууу».
Главный врач, сидевшая за столом, постучала ручкой по пухлой папке:
— Вера Александровна, Олег Петрович. Я вас очень уважаю, слышала о ваших работах. Но давайте начистоту. Это не ребенок. Это глубокое УО. Умственная отсталость тяжелой степени. Перспектив — НОЛЬ. Мы готовим документы на перевод в интернат для хроников. Это СОБЕС, понимаете? Психоневрологический интернат. От неё семь отказов было. СЕМЬ. Люди смотрели, пугались и уходили.
Врач говорила уверенно, рубя фразами воздух:
— Она необучаема. Она не знает цветов, не знает, где носик, где ротик. Она ничего не делает, что положено в два года. И не будет делать. У нас её «Волочковой» зовут, вон, посмотрите на эти акробатические этюды. Это аутостимуляция. Грубая патология.
Вера сидела, опустив голову. Ей хотелось закрыть уши. Каждое слово врача было как удар молотком по хрупкому стеклу. Она боялась посмотреть на Олега. Зачем она притащила его сюда? Зачем окунула в это? Ребенок действительно выглядел пугающе. Это была не милая сиротка из рекламы йогурта. Это был маленький, поломанный зверек.
— Знаете, — вдруг раздался спокойный голос Олега.
Вера вздрогнула и подняла глаза. Муж смотрел не на врача, а на раскачивающуюся Соню.
— А нам девочка нравится. Мы её заберём.
В кабинете повисла тишина. Врач открыла рот, потом закрыла.
— Вы... вы серьезно? — переспросила она, растеряв весь свой начальственный тон.
— Абсолютно, — кивнул Олег. — Готовьте документы.
Когда они вышли на улицу и сели в машину, Вера повернулась к мужу. Её трясло.
— Почему? — спросила она. — Почему ты это сказал? Ты же видел... Она же...
Олег вставил ключ в зажигание, но не повернул его.
— Я понял, Вер. Я понял, что если мы её не заберем, ей конец. Никто, кроме нас, её не возьмет. Её надо спасать. Прямо сейчас.
Процесс усыновления прошел как в тумане. Бюрократическая машина скрипела, но ехала. И вот настал день, когда они привезли Соню домой.
И начался ад.
В фильмах показывают, как приёмный ребенок входит в дом, и сразу наступает счастье. Реальность оказалась жестче наждачной бумаги. Соня была в глубочайшей, черной депрессии. Она не верила этому миру. Мир был для неё источником боли и холода.
Она не умела играть. Игрушки летели на пол. Она их не ломала со злостью, она их просто уничтожала, потому что не понимала их назначения. Она всего боялась. Боялась звука воды в кране — начинала орать до посинения. Боялась лифта. Боялась ветра на улице. Боялась Олега — при его виде забивалась под стол и выла оттуда, как раненый волчонок.
Она ела только перетертую пищу. От кусочка яблока её рвало. Горшок был врагом номер один. Целыми днями она сидела в углу, в своем шпагате, и качалась, качалась, качалась...
Внутри Веры выло её собственное горе по погибшей дочери. Снаружи выла Соня.
— Я больше не могу, — шептала Вера ночью, глядя в потолок. — У меня нет сил. Я пустая.
Она знала: психологи категорически запрещают брать приемных детей сразу после утраты. Ресурс на нуле. Всё уходит на то, чтобы просто не сойти с ума, не рассыпаться на атомы. А на травмированного ребенка нужна энергия атомной электростанции.
Но Вера брала силы из парадокса.
Она говорила себе: «Смотри, Вера. Твое несчастье огромно, но у тебя была любовь. У тебя был Олег, была дочь, были счастливые годы. У тебя есть руки, ноги, талант, друзья. А у Сони? У этой крохи не было НИЧЕГО. Вообще. Ни одного дня, когда она была бы кому-то нужна. Ей в тысячу раз страшнее и хуже, чем тебе».
И это работало. Злость на несправедливость давала энергию.
Олег тоже изменился. Он, привыкший к тонкой работе со стеклом, учился терпению с живым материалом, который нельзя переплавить в печи.
Однажды вечером Соня, как обычно, раскачивалась на ковре. Олег сидел рядом на полу и просто перебирал цветные стеклянные шарики — отбраковку из мастерской. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Мелодичный звон.
Соня перестала ныть. Замерла. Покосилась.
Олег катнул один шарик в её сторону. Синий, с искоркой внутри. Шарик подкатился к её ноге. Соня сжалась, ожидая подвоха. Но шарик просто лежал и сверкал.
Она протянула тонкую, прозрачную ручку. Дотронулась. Он был гладкий. Она схватила его и прижала к груди. Впервые за два месяца она не заплакала, а посмотрела на Олега. В её взгляде было удивление.
— Ириска, — тихо сказал Олег. — Ты наша маленькая ириска. Тягучая, прилипчивая, но сладкая.
С этого дня лед тронулся. Медленно, с диким скрипом, сантиметр за сантиметром.
Соня оказалась не «овощем». Она оказалась запертой в подвале собственного страха принцессой. Вера и Олег, как два упертых шахтера, пробивали к ней тоннель. Логопеды, дефектологи, нейропсихологи, массажи, лошади, бассейн. Деньги улетали, как листья осенью.
Они учили её жевать. Учили ходить, не растопыривая ноги. Учили доверять.
Помню, как через год Вера позвонила Олегу в мастерскую.
— Она улыбнулась, — сказала Вера и разрыдалась в трубку. — Олег, она впервые мне улыбнулась осознанно. Не рефлекс. Она подошла и обняла меня за ногу.
Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается. Потребовалось девять лет. Девять лет ежедневной, кропотливой, тяжелой работы. Работы реставраторов душ.
...
Телефон на столе Веры завибрировал, отвлекая её от сборки хитроумного механизма карманных часов. На экране светилось: «Соня».
Вере пришлось вытереть руки ветошью, прежде чем ответить.
— Мам! Привет! — голос в трубке звенел, как то самое олеговское стекло. Чистый, радостный, захлебывающийся эмоциями.
— Привет, родная. Как ты там?
Соне сейчас одиннадцать. Она не в интернате для хроников. И не в СОБЕСе. Она в геологическом лагере в Крыму. Улетела сама, с группой.
— Мам, тут просто чума! Мы сегодня ходили на раскопки, на старое городище. Жара — жесть, но круто! Я нашла черепок, препод сказал, это, возможно, амфора пятого века! Представляешь? Пятого!
Вера улыбнулась, прижимая телефон плечом к уху.
— Ты моя Лара Крофт.
— Ага! А ещё мы вчера купались, был шторм небольшой, море перевернулось, вода ледяная, но мы всё равно полезли! Нас вожатые потом чаем отпаивали. Тут кошки ходят толпами, я им свою котлету отдала, ты же знаешь, я это столовское мясо не очень... Но я ела гречку! Честно!
Соня тараторила без умолку.
— Мам, я подружилась с девчонками из второго отряда. Мы вечером у костра сидели. Я скучаю, конечно... Но мне тут так нравится! Я купила на карманные магнитик тебе и папе. Красивый, с можжевельником.
Вера слушала этот щебет и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, которого не было годами.
— Я люблю тебя, мам.
— И я тебя, доченька.
В трубке послышались гудки. Вера положила телефон. Она посмотрела на фотографию в рамке на столе. Там стояла красивая, стройная девочка с сияющими глазами. Кокетливая, добрая, немного смешная, абсолютно «домашняя». Та, кого называли «глубоким инвалидом». Та, которую списали в утиль.
Соня учится в обычной школе. Да, с логопедом пришлось повозиться, но она справляется. Она занимается дайвингом — вот уж ирония для ребенка, который боялся воды в ванной. Она ныряет с аквалангом, не боится глубины. Она говорит, что под водой тихо и спокойно, как в космосе.
Олег вошел в мастерскую, вытирая закопченные руки.
— Кто звонил? Ириска?
— Да. Нашла древнюю амфору и скормила котлету котам. Счастлива до безумия.
Олег улыбнулся — широко, открыто. Морщинки вокруг глаз стали глубже, но это были добрые морщинки.
— Знаешь, — сказал он, обнимая Веру за плечи. От него пахло дымом и расплавленным стеклом. — Она ведь права была. Та воспиталка.
— В смысле? — удивилась Вера.
— Она сказала, что Соня ничего не умеет. Это правда. Она не умела быть несчастной вечно. У неё талант к жизни.
Вера кивнула.
Где-то там, за тысячи километров, их дочь смеялась, ела мороженое и смотрела на звезды. Девочка, которая два года качалась в темном углу, теперь покоряла горы и моря.
Они думали, что спасают её. Забирают из ада. Делают доброе дело, чтобы заглушить свою боль.
Но на самом деле всё вышло наоборот.
Когда их семейная лодка разбилась о скалы горя и пошла ко дну, именно эта маленькая, поломанная, «бесперспективная» девочка стала тем плотом, за который они уцепились. Она вытащила их. Своим одиночеством, своей нуждой в них, своей постепенно расцветающей любовью.
Они спасли её. А она спасла их.
Вместе. На этом плоту посреди океана.
Вера вернулась к работе. Вставила крошечную шестеренку на место. Пружина щелкнула, распрямилась, и старинный механизм вдруг вздрогнул. Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Сердце пошло. Время продолжилось. Жизнь победила.
КОНЕЦ.
Из серии «От всего сердца»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!