Рассказ о советском следователе НКВД Павле Соколове, отправленном в октябре 1939 года на расследование странного происшествия в глухом карельском хуторе близ финской границы. Встретив семью, застывшую в состоянии немой остановки, и единственную выжившую — загадочную старуху, чьё отражение не отражается в зеркале, Соколов оказывается втянутым в кошмар, выходящий за рамки человеческого разума. Действие переносится в сверхсекретный подземный объект «Северный-3», где следователю предстоит столкнуться с аномальным существом, способным поглощать жертв, принимать их облик и вторгаться в разум, пробуждая самые сокровенные травмы.
В архивах бывшего КГБ на самой пыльной, самой дальней полке до сих пор, я уверен, хранится папка. Тонкая, из серого картона, с пожелтевшими от времени краями. На ней нет никаких опознавательных знаков, только номер, выведенный химическим карандашом. Дело номер 731-Б. Официально его не существует. Все участники либо мертвы, либо, как я, дали подписку о пожизненном молчании, равносильную смертному приговору. Но я стар. Мне 96 лет, и смерть уже не пугает меня так, как пугает тишина, в которой тонет правда.
Меня зовут Павел Андреевич Соколов.
В 1939 году я был старшим лейтенантом госбезопасности, следователем по особо важным делам при Ленинградском управлении НКВД. Моей специализацией были не шпионы и не диверсанты. Я работал с тем, что не укладывалось в рамки. С необъяснимым. Секты, странные культы, сообщения о необъяснимых явлениях на границе — всё это стекалось ко мне. Я был прагматиком, материалистом до мозга костей, воспитанным партией. Каждому чуду я находил логическое объяснение: массовая истерия, отравление спорыньёй, умелая инсценировка вражеской разведки. Я верил в протокол, в улики, в человеческую психологию. Я думал, что видел всё.
Но в октябре 1939 года всё, во что я верил, рассыпалось в прах. Всё началось с донесения от пограничного отряда, патрулировавшего границу с Финляндией в районе Медвежьегорска. Воздух уже пах войной. Напряжение висело так плотно, что его можно было резать ножом. Любой инцидент рассматривался под лупой.
Радиограмма была короткой и странной. Командир отряда, капитан Воронов, докладывал об обнаружении изолированного хутора, не отмеченного на картах. Связь с хутором отсутствовала, на сигналы никто не отвечал. При визуальном осмотре признаки жизни отсутствовали, но обстановка — аномальная. Слово «аномальная» в рапорте кадрового военного — это уже само по себе чрезвычайное происшествие.
Меня подняли среди ночи. «Эмка» ждала у подъезда, мотор урчал в холодной тишине. В кабинете майора Гришина, моего непосредственного начальника, пахло дешёвым табаком и тревогой. Он был серым, уставшим человеком с глазами, которые видели слишком много. Он молча протянул мне папку. В ней — та самая радиограмма и карта-двухверстка. Красным карандашом был обведён квадрат 74.
— Выезжаешь немедленно, — сказал Гришин, не глядя на меня. — С тобой группа усиления. Шесть бойцов. Задача — установить, что произошло, доложить. Никакой самодеятельности. Если это провокация финнов — действовать по уставу. Если что-то другое… — он замялся, потер лоб, — просто доложи. И возьми с собой фотографа. Каждый шаг фиксировать на пленку.
Последние слова он произнёс с особым нажимом. Я понял, что дело серьёзное.
Через два часа мы уже тряслись в полуторке по разбитой лесной дороге. Октябрь в Карелии — это не золотая осень. Это серое, плачущее небо, чёрные мокрые стволы сосен, холодная вязкая грязь под колёсами. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом прелой листвы и болотной гнили.
Мои бойцы, молодые ребята, крепкие, прошедшие спецподготовку, сидели молча, укутавшись в шинели. Только фотограф, маленький, суетливый человечек по фамилии Циркин, постоянно ёрзал, проверяя свои ящики с аппаратурой.
Мы ехали почти сутки. Цивилизация осталась позади. Исчезли деревни, телеграфные столбы — только бесконечный угрюмый лес и дорога, которая становилась всё хуже. Последние десять километров мы шли пешком. Полуторка безнадёжно завязла.
Капитан Воронов встретил нас на подходе к хутору. Его лицо было бледным, осунувшимся. Он отдал честь, но в его движении была какая-то скованность.
— Товарищ старший лейтенант, — доложил он, — мы оцепили периметр. Внутрь никто не входил после первичного осмотра. Картина странная.
Я кивнул, доставая из полевой сумки блокнот.
— Докладывайте подробно, капитан.
Хутор состоял из одного большого дома, сарая и нескольких хозяйственных построек. Всё было сделано из тёмного просмоленного бруса. Место было глухое, со всех сторон окружённое болотами и лесом. Ни дороги, ничего. Как они здесь жили, было непонятно.
Первое, что бросилось в глаза, — тишина. Абсолютная, неестественная. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни пения птиц. Ветер замер. Воздух был неподвижен и холоден.
— Запаха нет, — сказал Воронов.
И это была вторая странность. При таком количестве трупов, по его словам, воздух должен был быть невыносимым. Но он был чистым. Слишком чистым.
Мы вошли в дом. Дверь была не заперта, внутри было сумрачно. Единственное окно было затянуто бычьим пузырём. Посреди комнаты стоял большой деревянный стол, и за ним сидели люди. Семья. Мужчина лет сорока, крепкий, бородатый. Женщина, его жена, с платком на голове. И трое детей — две девочки и мальчик. Они не лежали, они сидели. Мужчина держал в руке деревянную ложку, занеся её над пустой миской. Женщина, казалось, штопала рубаху. Иголка застыла в миллиметре от ткани. Дети играли с какими-то деревянными фигурками. Их глаза были открыты, широко открыты, и они смотрели в никуда. На их лицах застыло выражение спокойствия. Не было ни страха, ни агонии — словно они просто остановились.
Я подошёл ближе. Кожа у них была бледной, восковой, но без трупных пятен. Не было признаков разложения. Я коснулся руки мужчины. Холодная, твёрдая, как дерево.
Циркин, мой фотограф, стоял у порога и судорожно дышал. Его лицо было зелёного цвета.
— Снимай! — приказал я ему, и мой голос прозвучал глухо и чуждо в этой мертвой тишине. — Снимай всё, каждую деталь!
Пока он щёлкал затвором и менял магниевые вспышки, которые озаряли сцену жутким мертвенным светом, я продолжил осмотр. В доме был идеальный порядок. Всё на своих местах. Печь была холодной. Никаких следов борьбы. Никакого насилия. Я проверил еду в чугунке — каша. Обычная пшённая каша. Я искал яд, следы отравляющих веществ. Ничего. Это было похоже на страшный, извращённый спектакль.
И тут один из моих бойцов, молодой сержант, вскрикнул. Он стоял у печи. Там на лавке сидела старуха. Совсем древняя, сморщенная, в чёрном платке и тёмном платье до пола. Мы не заметили её сразу — она сливалась с тенью. Она сидела неподвижно, сложив на коленях высохшие, словно птичьи лапки, руки. Её глаза были закрыты.
— Ещё одна, — сказал я, подходя.
Но когда я посветил ей в лицо фонариком, я увидел, как под пергаментной кожей её век что-то дрогнуло. Она была жива. Единственная живая душа в этом царстве смерти.
Мы вывели её на улицу. Она не сопротивлялась. Двигалась медленно, плавно, словно не шла, а плыла над землёй. Она не произнесла ни слова. На улице я попытался задать ей вопросы. Кто она? Что здесь произошло? Она молчала. Только смотрела на меня своими выцветшими, почти бесцветными глазами. И в этом взгляде не было ничего. Ни страха, ни понимания, ни безумия. Пустота.
И вот тогда произошёл инцидент. Один из бойцов, рядовой Орешкин, достал из кармана маленькое карманное зеркальце, чтобы поправить ушанку. Он случайно повернул его в сторону старухи. И я увидел: в тусклом отражении были я, были бойцы, были чёрные деревья, серый дом, но её не было. На том месте, где она стояла, в зеркале была пустота.
Орешкин выронил зеркало, оно разбилось звонким звоном. Старуха впервые проявила эмоцию. Она медленно повернула голову в сторону звука, и уголки её губ едва заметно дернулись, словно в намёке на улыбку. Этой улыбки было достаточно. Холод, который до этого был просто частью осеннего дня, теперь проник мне под кожу, в самые кости. Это был не человеческий холод.
Радист доложил в Центр:
— Центр вызывает Сокол-1. Объект обнаружен. Пять трупов. Причина смерти неизвестна. Один выживший. Женщина. Возраст примерно восемьдесят лет. Требую инструкций.
Ответ пришёл почти мгновенно, словно они ждали моего вызова. Голос оператора был бесстрастным:
— Сокол-1, вас понял. Приказ: трупы оставить на месте. Объект законсервировать до прибытия спецгруппы. Выжившую доставить на объект «Северный-3». Немедленно. Повторяю: немедленно. Использовать спецтранспорт. Протокол «Красная папка». Конец связи.
Я похолодел. Протокол «Красная папка» означал высший уровень секретности. Он применялся в случаях, когда угроза не поддавалась классификации. Объект «Северный-3»… Я слышал о нём. Сверхсекретный подземный бункер, построенный ещё в двадцатых. Официально — исследовательская лаборатория. Неофициально — место, куда свозили то, что никогда не должно было увидеть свет.
Мой приказ был ясен. Я посмотрел на старуху, которая стояла по-прежнему неподвижно, и на её лице снова была маска полного безразличия.
— Наручники. В машину. И ни слова никому. Информация государственной важности.
Дорога до объекта «Северный-3» стерлась из моей памяти, превратившись в одно сплошное вязкое пятно тревоги и холода. Мы ехали в специально оборудованном фургоне без окон, обитом изнутри стальными листами. Старуха сидела на скамье напротив меня. Её тонкие запястья были скованы наручниками. Она не шевелилась, не издавала ни звука. Казалось, она даже не дышала. Я пытался заговорить с ней, снова и снова задавал вопросы, но она не отвечала. Она просто смотрела на меня, и её взгляд, пустой и бездонный, буравил меня насквозь. Я чувствовал себя не следователем, а кроликом перед удавом.
Бойцы, сопровождавшие нас, сидели напряжённо, сжимая в руках винтовки, и старались не смотреть в её сторону. Холод в фургоне стоял не от октябрьской ночи. Он исходил от неё. Физический, ощутимый холод, от которого ломило зубы, и инеем покрывались металлические заклёпки на стенах.
Объект «Северный-3» оказался неприметным двухэтажным зданием из серого кирпича, затерянным в лесу. Бывшая казарма. Но за ней начиналось то, чего не было ни на одной карте. Тяжёлые стальные ворота, шлюзовая камера и лифт, который увёз нас глубоко под землю. Воздух изменился. Он стал сухим, стерильным, с резким запахом озона и бетона. Стены длинных, тускло освещённых коридоров были покрыты каплями конденсата. Наши шаги гулко отдавались от бетонного пола.
Нас встретил комендант объекта, суровый майор с рубленым лицом и пустыми глазами человека, который давно привык к аномалиям. Он не задавал вопросов, просто провёл нас в допросную камеру. Это была не комната, а бетонный мешок. Десять на десять шагов, голые стены. В центре — тяжёлый стальной стол и два стула, намертво прикрученные к полу. Под потолком — одна единственная лампа в металлической сетке, отбрасывающая резкие уродливые тени. В одной из стен было вмонтировано толстое тёмное стекло. Я знал, что за ним находится наблюдательный пункт.
Старуху усадили на стул, приковав наручники к скобе на столе. Двое охранников встали у двери. Я остался с ней один на один. Я сел напротив, положил на стол папку с делом, расправил листы бумаги, достал ручку. Я делал всё это нарочито медленно, по протоколу. Это был мой ритуал, мой способ вернуть себе контроль над ситуацией. Я пытался убедить себя, что это просто очередной допрос, просто необычный свидетель. Я ошибался.
— Имя, фамилия, год рождения, — начал я казённым, бесцветным голосом.
Она молчала. Тишина в камере была такой плотной, что я слышал, как кровь стучит у меня в висках. Я повторил вопрос. Снова тишина. Прошёл час. Я задавал вопросы. Она молчала. Я чувствовал, как за стеклом нарастает нетерпение. Я сам был на грани. Это было похоже на попытку допросить камень.
И вот тогда она заговорила. Но это был не её голос. Это был голос капитана Воронова, командира погранотряда — чистый, звонкий, с лёгкой хрипотцой, которую я запомнил.
— Они просто уснули, товарищ старший лейтенант. Все до одного. Просто закрыли глаза и уснули.
Я вздрогнул. Моя ручка замерла над бумагой. Я поднял на неё глаза. Лицо старухи не изменилось. Губы едва шевелились. Но голос… Голос был точной копией. Я подумал, что схожу с ума. Может, это чревовещатель? Талантливый имитатор?
— Что ты такое? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал неуверенно.
В ответ она заговорила снова, на этот раз голосом рядового Орешкина, того самого, который разбил зеркало — молодым, испуганным голосом с лёгким волжским акцентом.
— Мамочка, я боюсь, тут так темно и холодно.
А потом она заговорила голосами мёртвых с хутора: глухим басом мужчины — «Надо дров наколоть, зима скоро»; тихим, певучим голосом женщины — «Девочки, не шумите, отец спит!»; звонким детским смехом, от которого у меня по спине пробежал мороз.
Она не просто имитировала — она транслировала их последние мысли, их последние слова, обрывки их жизней. Она была эхом, эхом, которое поглотило их. Я был в шоке. Я, следователь НКВД, прошедший огонь и воду, не знал, что делать. В моём арсенале не было инструкции для такого случая. Как допрашивать то, что говорит голосами мёртвых?
Я нажал на кнопку вызова охраны. Нужно было сделать перерыв, прийти в себя. Но прежде чем охранники вошли, существо посмотрело прямо на меня. Взгляд её бесцветных глаз вдруг стал осмысленным, сфокусированным. Она наклонила голову на бок, словно прислушиваясь к чему-то внутри меня, и заговорила снова, тихим, нежным, до боли знакомым детским голосом. Голосом моей дочери, Анечки. Моей Анечки, которая умерла от менингита два года назад. Ей было всего шесть.
— Папочка… — прошептала она. — Папочка, почему ты не пришёл? Мне было так холодно и темно. Я звала тебя…
Мир рухнул. Весь мой прагматизм, весь мой цинизм, вся моя выдержка — всё рассыпалось в прах. Это был не просто голос — это были её интонации. То, как она произнесла «папочка», то, как она всхлипнула в конце фразы — этого не мог знать никто. Это была пытка, превосходящая всё, что я мог себе представить.
Я не помню, как вскочил. Я помню только дикий, животный крик, который вырвался из моей груди. Когда в камеру вбежали охранники, я стоял, вцепившись в край стола, и смотрел на старуху, на лице которой не было ничего, кроме спокойного, холодного любопытства.
В ту ночь в бункер прибыла группа учёных из Москвы — физик, биолог, ещё какие-то специалисты в штатском. Они отстранили меня от допроса. Я сидел в своей маленькой коморке, отведённой мне на объекте, и пил спирт прямо из фляги, пытаясь заглушить голос дочери в своей голове. Он не уходил.
Через несколько часов ко мне вошёл биолог, профессор Штейнберг, старый седой человек с умными и очень усталыми глазами. Он положил на стол отчёт.
— Мы взяли у неё образец ткани, Павел Андреевич, — сказал он тихо. — Под микроскопом это что-то невероятное. Клетки не имеют стабильной структуры. Они постоянно меняются, перестраиваются. Это как живая глина. Оно не имитирует звук. Оно воспроизводит голосовые связки своих жертв на клеточном уровне. И не только голосовые связки. Оно поглощает их. Биологический материал, память — всё. Это идеальный хищник, маскирующийся под свою добычу, чтобы подобраться к следующей.
Я молчал, глядя в стену.
— Мы назвали это «Объект Ноль», — продолжил Штейнберг, — потому что это начало чего-то — новых форм жизни или очень старой. Он помолчал, а потом добавил то, что стало последним гвоздем в гроб моего рационального мира. Он постучал пальцем по одной из строк в отчёте.
— И вот ещё что. Её клеточная структура нестабильна. Она меняется прямо сейчас. Плотность падает. Она… она становится… жидкой.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел тот же страх, что был и в моих.
— Павел Андреевич, вы понимаете, что это значит? Эти наручники её не удержат.
Слова профессора Штейнберга повисли в воздухе коморки как приговор. Я смотрел на него, и ледяное предчувствие, которое жило во мне с самого хутора, превратилось в звенящую, осязаемую уверенность. Катастрофа была не просто возможна. Она была неизбежна.
Я бросился к двери. Штейнберг семенил за мной. Коридоры объекта «Северный-3» казались бесконечными. Тусклые лампы мигали, отбрасывая дрожащие тени на мокрые бетонные стены. В ушах стучал мой собственный пульс, заглушая гул вентиляции. Мы бежали к наблюдательному пункту.
За толстым армированным стеклом сидел молодой сержант и скучающе смотрел, что происходит в допросной камере. Рядом с ним стоял комендант, майор Демин, скрестив руки на груди. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, высеченным из камня. Он повернулся к нам, и в его глазах промелькнуло раздражение.
— Что за паника, товарищ старший лейтенант?
Я не ответил. Я прижался к стеклу, вглядываясь в камеру. Она сидела там. Всё так же неподвижно, всё так же безмятежно. Старуха в чёрном. Свет лампы падал на её сморщенное лицо, на сухие, сложенные на столе руки в стальных браслетах наручников. Всё было как прежде, но что-то изменилось. Я не мог понять, что именно, но воздух в камере казался другим, более плотным, более тёмным.
— Что происходит? — прорычал Демин мне в ухо.
— Её клеточная структура нестабильна, — выдохнул Штейнберг, пытаясь отдышаться. — Оно меняет плотность. Оно может… просочиться.
Майор посмотрел на профессора, как на сумасшедшего. Потом снова на стекло.
— Бред! Это сталь высшей пробы. Она никуда не денется.
И в этот самый момент мы увидели это. Сначала это было почти незаметно. Кожа на её запястьях, там, где металл касался плоти, потемнела. Она стала блестящей, маслянистой, словно покрылась нефтяной плёнкой. Затем она начала растекаться, как тающий воск. Медленно, капля за каплей. Мы смотрели с вооружённым ужасом. Тёмная вязкая субстанция начала стекать с её рук на поверхность стола. Это было уже не тело. Это была живая, аморфная масса, которая сочилась сквозь сталь, игнорируя законы физики. Наручники всё ещё были защёлкнуты, но внутри них уже ничего не было. Пустота.
Чёрная жижа собралась в лужицу на столе, а потом тонкой струйкой потекла вниз, на пол.
— Тревога! — заорал Демин в микрофон, его лицо исказилось. — Всем постам! Объект Ноль нарушил условия содержания! Блокировать сектор «Гамма»! Огонь на поражение!
Сирена взвыла. Её тошнотворный пульсирующий звук ударил по ушам. Красные лампы замигали в коридоре, превращая всё в кровавый, дергающийся кошмар.
В допросной камере то, что было старухой, полностью стекло со стула. На полу теперь колыхалась бесформенная тёмная лужа размером с небольшое животное. Она пульсировала, словно живое сердце. Потом из этой массы начали выдвигаться ложноножки — щупальца. Она двинулась — не поползла, а потекла к двери.
Охранники, стоявшие в коридоре, услышали приказ. Они распахнули смотровое окошко в стальной двери и тут же отшатнулись. Чёрное щупальце, тонкое как змея, метнулось из-под двери, обвило ногу одного из них, дёрнуло. Солдат вскрикнул, теряя равновесие. Второй открыл огонь. Пули из его ППД впивались в бетонный пол вокруг колышущейся массы, высекая искры. Но попасть в неё было невозможно. Она была слишком быстрой, слишком текучей.
В следующую секунду существо изменило тактику. Оно растеклось по полу, став почти плоским, и просочилось под дверь. Охранники не успели ничего понять. Чёрная тень метнулась вверх по стене, на потолок. И оттуда рухнула вниз. Мы видели это через камеры наблюдения. Один из них упал без звука, словно подкошенный. Второй успел обернуться. Его лицо исказилось от ужаса. Он поднял автомат, но было поздно. Тёмная масса окутала его с головой. Он дёрнулся раз, другой — и затих. Всё произошло за пять секунд.
Потом существо втянулось. Оно собралось в единую форму. И эта форма начала меняться. Она росла, уплотнялась, обретала очертания. Перед нами в коридоре стоял тот самый охранник, который только что был поглощён. В его форме. С его лицом. Даже винтовка была в его руках. Он поправил на голове пилотку, отряхнул гимнастёрку и посмотрел прямо в объектив камеры. И улыбнулся. Это была не человеческая, хищная улыбка, которая не сочеталась с его испуганными глазами.
— Блокировать сектор! Немедленно! — хрипел Демин, нажимая на кнопки на пульте.
С лязгом и скрежетом тяжёлые гермодвери начали опускаться, отсекая наш наблюдательный пункт от остального бункера. Мы были в ловушке. Но были ли мы в безопасности? Мы не знали, где оно. Оно могло быть кем угодно.
Паника начала расползаться по объекту, как ядовитый газ. По внутренней связи мы слышали крики, выстрелы, а потом тишину. Оно двигалось по бункеру, и за ним оставался след из трупов. Но самое страшное было не это. Самым страшным было то, что после каждой атаки в эфире появлялся новый голос. Голос жертвы.
— Помогите! Я ранен! Третий сектор! — кричал в рацию техник из машинного отделения.
Когда туда прибыла группа быстрого реагирования, они нашли его тело. И попали в засаду.
— Всем оставаться на местах! Никому не открывать! — командовал Демин. Его голос срывался. — Стрелять во всё, что движется!
Но как стрелять, если враг носит лицо твоего товарища?
Паранойя достигла пика. Мы сидели в наблюдательном пункте: я, Штейнберг, Демин и молодой сержант-оператор. Четыре человека в бетонной коробке. Мы смотрели друг на друга, и в глазах каждого был один и тот же немой вопрос: «Кто ты? Ты всё ещё человек?»
Оно начало играть с нами. Погасло основное освещение, включилось аварийное. Красные лампы бросали на наши лица зловещие отблески. По внутренней связи зазвучал голос моей дочери.
— Папочка, открой дверь, мне страшно…
Я вцепился в волосы, пытаясь не слушать. Я знал, что это оно. Но разум — одно, а сердце — другое.
Штейнберг что-то бормотал про клеточную мимикрию, про акустическую память. Демин сжимал в руках пистолет, его костяшки побелели. Сержант сидел, уставившись в одну точку, и тихо плакал.
Потом в дверь постучали. Три размеренных, спокойных удара. Мы замерли.
— Майор, это я, лейтенант Кравцов! — раздался из-за двери голос командира группы реагирования. — Я один! Я ранен! Впустите меня!
Демин посмотрел на мониторы. Коридор перед нашей дверью был пуст. Камера там была разбита.
— Пароль! — крикнул Демин.
Наступила тишина. А потом тот же голос ответил, но в нём появились насмешливые, издевательские нотки:
— Пароль? Майор! Я и есть пароль!
Мы поняли. Оно было прямо за дверью. Оно знало, что мы здесь. И оно ждало. Мы были заперты в отсеке, как крысы в мышеловке. И мы не знали, кто из нас человек, а кто уже монстр, терпеливо ожидающий своего часа. Я посмотрел на лицо Демина, на трясущиеся руки Штейнберга, на заплаканные глаза сержанта. И впервые в жизни я ощутил настоящий, абсолютный ужас. Ужас не от того, что за дверью, а от того, что оно, возможно, уже внутри.
Часы тянулись, как расплавленный свинец. Мы сидели в запертом командном пункте, вслушиваясь в тишину. Но тишина была обманчивой. Это была тишина засады. Она давила, сводила с ума. Каждый скрип, каждый шорох заставлял нас вздрагивать. Демин расставил нас по углам с оружием на изготовке.
— Никому не верить, — повторял он как мантру, — даже мне. Если я начну говорить странные вещи, стреляйте без предупреждения.
Но как определить, что странно, а что нет, когда сама реальность сошла с ума? Существо больше не ломилось в дверь — оно сменило тактику. Оно начало работать над нашими умами. Из вентиляционных решёток доносился шёпот, обрывки фраз, имена, которые знали только мы. Я снова слышал голос Анечки, но теперь он был другим. Он не просил о помощи — он обвинял.
— Ты бросил меня, папа. Ты позволил мне умереть.
Я зажимал уши, но голос звучал прямо в черепе. Штейнберг сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то на идише. Его научный ум, его логика были бессильны против этого ментального штурма. Молодой сержант Вася, казалось, пострадал больше всех. Он смотрел в тёмный экран монитора и разговаривал с кем-то невидимым.
— Да, мама, я скоро буду. Суп остынет.
Демин пытался привести его в чувство, тряс за плечи, но парень его не видел. Он был уже не с нами. Он был в своём мире, который соткало для него это существо. Я понял его план. Оно не хотело выламывать дверь. Оно хотело, чтобы мы открыли её сами — чтобы один из нас сошёл с ума, поддался на уговоры или угрозы и впустил смерть внутрь. Или чтобы мы перебили друг друга в припадке паранойи.
— Нам нужен тест, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Способ проверить, кто из нас всё ещё мы.
Демин посмотрел на меня с подозрением.
— Какой ещё тест? Что ты предлагаешь?
— Кровь! — вмешался Штейнберг, внезапно придя в себя. Его глаза лихорадочно блестели. — Его клеточная структура аномальна. Кровь должна отличаться. Если мы возьмём пробы у всех…