Мы закричали, зажмурившись, но сквозь крики мы услышали ещё один звук — пронзительный, полный агонии визг, который доносился из-за двери. Свет причинял ему боль, но Штейнберг не учёл одного. Старая изношенная проводка не выдержала такого напряжения. Раздался громкий хлопок, запахло горелой изоляцией. Лампы замигали и погасли. Щиток заискрил и задымился. Мы снова погрузились во тьму, теперь уже окончательную. И в этой темноте мы услышали, как тяжёлый стол, подпиравший дверь, медленно поехал в сторону.
Наш отчаянный поступок привёл к катастрофе. Мы не только лишились нашего единственного оружия — света, но и показали врагу его главную уязвимость. И теперь он шёл, чтобы устранить угрозу.
Темнота, наступившая после короткой ослепительной вспышки, была абсолютной. Она была живой, вязкой, она лезла в глаза, в уши, в лёгкие. Вместе со светом исчезла и наша последняя надежда. Мы остались в кромешном мраке, оглушённые и дезориентированные, а за дверью раздавался скрежет сдвигаемого стола. Оно шло. И оно было в ярости.
— Фонари! — прохрипел Демин.
Мы лихорадочно защёлкали выключателями. Три тонких дрожащих луча пронзили темноту, выхватывая из неё наши собственные испуганные лица и облака пыли, поднятые взрывом щитка. Стол, подпиравший дверь, был отодвинут уже на полметра. В образовавшуюся щель сочилась тьма, ещё более густая, чем мрак лаборатории.
— Назад! — скомандовал Демин, отступая вглубь помещения. — От тени! Ищите укрытие!
Мы отбежали к дальнему концу лаборатории, спотыкаясь о перевёрнутую мебель. Мы оказались в ловушке. Единственный выход был перекрыт. Я направил луч фонаря на журнал Малкова, который всё ещё сжимал в руке.
— Должно быть что-то ещё! — кричал я Штейнбергу, который пытался привести в чувство Демина, державшегося за голову. Ментальная атака сильно ударила по нему. — Свет! Это не всё! Должна быть другая слабость!
Штейнберг тряхнул головой, пытаясь сфокусировать взгляд.
— Холод! — вдруг вспомнил он. — В одной из ранних записей Малков писал, что объект впал в анабиоз при резком падении температуры. Они использовали жидкий азот, чтобы взять образцы.
Жидкий азот. В лаборатории, которая стояла заброшенной больше десяти лет, это было безнадёжно. Но Демин, услышав это, вдруг выпрямился.
— Азот... — пробормотал он. — В соседнем блоке. Криогенное хранилище. Там хранились образцы. Оно должно быть под напряжением на автономном питании.
Это был наш последний, самый безумный план. Прорваться из лаборатории, добежать до крио-хранилища, найти баллоны с жидким азотом и использовать их как оружие. План самоубийц. Но другого у нас не было.
Дверь лаборатории с оглушительным треском распахнулась, стол отлетел в сторону, как щепка. В дверном проёме стояло оно. Оно больше не скрывалось под чужими личинами. Это была его истинная форма — двухметровое, кошмарное создание, сотканное из теней и щупалец. Оно не имело чётких очертаний, его форма постоянно менялась, колыхалась. Единственной константой были два тусклых красных огонька, которые горели в глубине этой клубящейся массы. Его глаза. Оно смотрело на нас. И мы почувствовали, как в наши умы снова лезет его холодный чужой разум. Но на этот раз это была не иллюзия — это была чистая, концентрированная ненависть.
Мы открыли огонь. Три пистолета и винтовка загрохотали в замкнутом пространстве, оглушая нас. Пули просто проходили сквозь тёмную массу, не причиняя ей никакого вреда. Они впивались в стену за ней и только. Существо медленно двинулось на нас.
— Прорываемся! — заорал Демин. Он первым бросился вперёд, прямо на монстра, стреляя на ходу. Это был отвлекающий манёвр. Пока тварь сфокусировалась на нём, мы со Штейнбергом метнулись к двери, прижимаясь к противоположной стене. Я видел, как одно из щупалец хлестнуло Демина по ноге. Он упал, но тут же перекатился и снова открыл огонь.
Мы выскочили в коридор.
— Сюда! — крикнул Штейнберг, указывая на неприметную служебную дверь в конце коридора.
Мы бежали, не оглядываясь. За спиной раздался яростный визг и звук разрываемого металла. Мы ворвались в криогенный блок. Это было огромное гулкое помещение. Вдоль стен тянулись ряды больших, покрытых инеем дьюаров — контейнеров для хранения образцов. От них исходил ощутимый холод. В центре комнаты стоял пульт управления.
— Нашёл! — закричал Штейнберг, указывая на батарею больших синих баллонов. — Система аварийного охлаждения! Если мы откроем вентили, мы сможем распылить азот по всему блоку.
Но в этот момент в дверном проёме, который мы не успели закрыть, появилась тёмная фигура. Это был Демин. Он шёл прихрамывая, его форма была разорвана, на лице застыла гримаса боли.
— Я... я задержал его, — прохрипел он.
Но что-то в его глазах было не так. Они были пустыми, безжизненными. Штейнберг сделал шаг к нему.
— Майор, вы ранены!
И тут мы увидели... Из спины Демина, пробив гимнастёрку, медленно выдвинулось тонкое чёрное щупальце. Оно держало его как марионетку. Это была не просто мимикрия — это был захват. Оно использовало тело майора как живой щит.
— Бегите! — прошептали губы Демина, и в его голосе прозвучало отчаяние. А потом его лицо исказилось, и он заговорил уже чужим синтетическим голосом:
— Бежать некуда!
Существо, управляя телом майора, подняло его винтовку и прицелилось в нас. Я оттолкнул Штейнберга за один из дьюаров за мгновение до того, как прогремел выстрел. Пуля высекла искры из металла рядом с моей головой. Мы оказались в западне.
— Нам нужно добраться до вентилей, но для этого нужно пересечь открытое пространство под огнём, — прошептал я.
— Нам его не убить, не ранив майора, — прошептал я.
— Майора уже нет, — тихо ответил Штейнберг. Его лицо было мокрым от слёз. — Оно контролирует его нервную систему. Это просто оболочка.
В его словах была страшная правда. Демин пожертвовал собой, чтобы дать нам несколько секунд, и мы должны были использовать этот шанс.
— Я отвлеку его, — сказал я, принимая самое тяжёлое решение в своей жизни. — А ты беги к вентилям, открывай все до упора.
— Но вы погибнете!
— Другого выхода нет. Беги!
Я выскочил из-за укрытия и открыл огонь. Я стрелял не в тело, а по ногам, пытаясь сбить его с ног, лишить равновесия. Тварь в теле Демина покачнулась, но устояла и открыла ответный огонь. Я бежал, петляя между дьюарами. Пули щёлкали вокруг меня. Я видел, как Штейнберг, сгорбившись, бежит к стене с баллонами. Он добрался. Я слышал, как его дрожащие руки пытаются повернуть тугой замёрзший вентиль. Ещё немного.
Существо поняло нашу задумку. Оно отбросило уже бесполезное тело Демина в сторону, и его истинная теневая форма метнулась к профессору. Я развернулся и выпустил в него всю оставшуюся обойму. Это не остановило его, но замедлило на долю секунды. Этой секунды хватило.
Раздалось оглушительное шипение. Из труб под потолком хлынули густые белые облака испаряющегося азота. Температура в помещении начала падать с катастрофической скоростью. Металлические поверхности мгновенно покрылись толстым слоем инея. Существо замерло. Оно издало пронзительный, полный боли визг. Его тёмное тело начало покрываться ледяной коркой. Оно пыталось двигаться, но его движения становились всё медленнее, скованнее. Оно застывало. Превращалось в ледяную статую.
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на нашего поверженного врага. Мы победили. Но победа была горькой. Я подошёл к телу Демина. Он был мёртв. Рядом с ним, привалившись к стене, сидел Штейнберг. Он был бледен. Его губы посинели от холода, но он был жив. Он посмотрел на меня.
— Мы сделали это.
Но я знал, что это не конец. Это была лишь передышка. Мы остановили его. Но мы не убили. Ледяная статуя в центре комнаты была не трупом. Это был кокон. И однажды он оттает. Мы должны были закончить начатое. Мы должны были уничтожить его. Окончательно.
Холод в криогенной камере был абсолютным. Он пробирал до костей, сковывал дыхание. Белый туман жидкого азота медленно оседал, открывая нам картину нашей пирровой победы. Посреди помещения стояла она — ледяная статуя, застывшая в немой агонии. Безобразная, чудовищная скульптура из чёрного льда и ненависти. Щупальца, замершие в последнем, отчаянном рывке. Безглазая голова, запрокинутая в беззвучном крике.
Но это была не та победа, что приносит облегчение. Это была лишь отсрочка. Я подошёл к Штейнбергу. Старик сидел, прислонившись к покрытому инеем дьюару, и его тело била крупная дрожь.
— Мы должны уходить отсюда, — сказал я, помогая ему подняться. — Этот холод убьёт нас.
Профессор кивнул, его зубы стучали. Но его взгляд был прикован к ледяной статуе.
— Это не конец, Павел Андреевич, — прошептал он. — Это лишь анабиоз. Как только температура поднимется, оно очнётся. И оно будет помнить нас. Оно будет ещё сильнее.
Я знал, что он прав. Оставить его здесь значило обречь на гибель тех, кто, возможно, придет сюда после нас. Мы не могли этого допустить.
— Что его может уничтожить? — спросил я, глядя прямо в глаза профессору. — Окончательно. Без шанса на возрождение.
Штейнберг на мгновение задумался. Его учёный ум даже в состоянии шока продолжал работать.
— В журнале Малкова, — начал он медленно, — была гипотеза. Он писал, что клеточная структура объекта при всей её пластичности имеет одну фундаментальную слабость. Она основана на кремнииорганических соединениях. Экстремально высокие температуры, свыше трёх тысяч градусов по Цельсию, должны вызвать цепную реакцию распада. Полное и необратимое разрушение на атомарном уровне.
Три тысячи градусов. В заброшенном подземном бункере. Это звучало как фантастика. Но потом я вспомнил. Когда мы бежали сюда, я видел схему комплекса на стене в одном из коридоров. И я видел обозначение, которое тогда не придал ему значения: Сектор Омега. Экспериментальный плазменный реактор. Это был один из тех безумных проектов двадцатых годов — попытка создать вечный источник энергии. Проект провалился и был закрыт. Но реактор... он всё ещё был там, в самой нижней точке комплекса. Это был наш единственный шанс.
План был прост и чудовищен. Мы должны были как-то доставить замороженную тварь туда, вниз, и сбросить её в самое сердце реактора.
— Но как мы её потащим? — спросил Штейнберг, глядя на массивную ледяную глыбу. — Она весит не меньше тонны.
В углу камеры я увидел то, что нам было нужно — транспортную тележку на мощных колёсах, предназначенную для перевозки дьюаров. Это будет непросто, но возможно.
Мы начали действовать. Сначала нужно было согреться. Мы вернулись в лабораторию Малкова, нашли шкаф с чистыми, хоть и истлевшими от времени халатами. Мы надели на себя по несколько штук. Это была слабая защита от холода, но лучше, чем ничего. Потом мы вернулись в криокамеру.
Работа была адской. Ледяная статуя была приморожена к полу. Мы использовали лом, который Демин оставил в лаборатории, чтобы отколоть её. Каждый удар отдавался гулким, мёртвым звуком. Наконец, с оглушительным треском глыба поддалась. Вдвоём, напрягая все силы, мы смогли затащить её на тележку. Теперь предстояло самое трудное — путь вниз.
Мы толкали тяжёлую, неповоротливую тележку по тёмным гулким коридорам. Колёса скрипели, звук разносился по всему бункеру, выдавая наше местоположение. Но мы знали, что враг обездвижен. Пока. С каждым метром температура повышалась. Иней на статуе начал таять. Сначала появились маленькие капельки воды. Потом они слились в ручейки. Чёрный лёд становился влажным, блестящим. Оно оттаивало. И мы это чувствовали. Даже в замороженном состоянии оно продолжало давить на наши умы.
Я снова начал слышать шёпот. Тихий, навязчивый. Голоса моих погибших товарищей. Они умоляли меня остановиться. Они говорили, что мы совершаем ошибку, что его нельзя уничтожать, что оно — ключ ко всему. Штейнберг тоже это слышал. Он бормотал формулы, пытаясь защитить свой разум стеной из науки.
Мы добрались до грузового лифта, ведущего на нижние уровни. К счастью, он был на автономном питании. С оглушительным скрежетом старая кабина поползла вниз, в самую преисподнюю.
Сектор Омега встретил нас жаром и гулом. Воздух здесь был сухим, раскалённым. В центре огромного круглого зала, похожего на капитанский мостик из фантастического романа, находился он — реактор. Вернее, его верхняя часть. Огромный бронированный купол, из которого во все стороны расходились толстые кабели и трубы. Зал был залит ровным голубоватым светом, который исходил из-под купола. Реактор был в спящем режиме, но он был жив.
Мы подкатили тележку к центральному пульту управления. Он был покрыт толстым слоем пыли, но индикаторы на нём тускло светились. Штейнберг, как заворожённый, подошёл к нему.
— Невероятно! — прошептал он. — Это же... теория холодного синтеза. Они были так близки.
— Профессор, у нас нет времени на лекции, — оборвал я его. — Как его запустить? И как открыть шахту?
Штейнберг провёл пальцем по схеме на пульте.
— Вот. Аварийный сброс активной зоны. Эта кнопка открывает защитный купол. А это, — он указал на большой красный рычаг, — запускает цикл на полную мощность.
Но была одна проблема. Процедура запуска требовала одновременного поворота двух ключей на разных концах пульта, а потом нужно было удерживать рычаг в течение тридцати секунд. Это была система защиты от случайного срабатывания. Нас было двое. Один должен был остаться у пульта, а второй — столкнуть тележку в открывшуюся шахту. И мы оба понимали, что тот, кто останется у пульта, скорее всего, не успеет убежать. Взрывная волна и жар накроют его.
— Я останусь, — сказал Штейнберг. Это было не предложение, это был приказ. — Вы солдат, Павел Андреевич. Ваша задача — выжить и доложить. Я учёный. Моя задача — исправить ошибку, которую совершили мои коллеги. Это мой долг.
Я хотел возразить, но он не дал мне.
— Идите и готовьтесь.
Я отошёл к тележке. Ледяная глыба почти полностью оттаяла. Теперь это была просто тёмная бесформенная масса, покрытая слизью. Она слабо пульсировала. Я чувствовал, как её ментальное давление нарастает. Оно просыпалось. И оно знало, что мы собираемся сделать.
— Сейчас! — крикнул Штейнберг.
Мы одновременно повернули ключи. Раздался вой сирены. Голубое свечение под куполом стало ярче. С оглушительным скрежетом массивные створки купола начали расходиться, открывая под собой бездонную, сияющую пропасть. Оттуда дохнуло жаром, от которого затрещали волосы.
Штейнберг налег на рычаг.
— Десять секунд!
Существо на тележке зашевелилось. Из него начали выдвигаться щупальца. Оно пыталось сползти, убраться подальше от смертельного жара.
— Двадцать секунд!
Я упёрся в тележку. Она не поддавалась. Одно из колёс заклинило. Тварь одним из щупалец обвила мою ногу. Ледяное, мёртвое прикосновение!
— Павел, толкай! — кричал Штейнберг, его лицо исказилось от напряжения.
Я закричал. Не от страха. От ярости. Я собрал все свои силы, всю свою ненависть к этой твари и толкнул. Тележка дернулась и медленно поехала к краю пропасти. Ещё немного. Ещё один шаг. Край.
С оглушительным визгом тёмная масса соскользнула с тележки и рухнула вниз, в сияющее сердце реактора.
— Беги!
Это было последнее, что я услышал от профессора. Я развернулся и бросился к выходу из зала. За спиной раздался нарастающий оглушительный рёв. Пространство за моей спиной взорвалось белым светом. Меня сбило с ног ударной волной. Она швырнула меня в коридор, как тряпичную куклу. Я ударился головой о стену и потерял сознание.
Я очнулся от запаха дыма и боли, разрывающей всё тело. Я лежал в тёмном, заваленном обломками коридоре. За спиной, там, где был вход в реакторный зал, теперь была лишь оплавленная, раскалённая дыра в стене. Профессор Штейнберг остался там. Он пожертвовал собой, чтобы уничтожить чудовище. Я был один. Последний выживший на этом проклятом объекте.
Я с трудом поднялся на ноги. Всё тело было одной сплошной раной. Я был контужен, обожжён, но жив. Я побрёл по тёмным коридорам обратно наверх. Путь, который мы проделали втроём, теперь казался бесконечным. Тишина, которая наступила после рёва реактора, была абсолютной. Мёртвой. Бункер превратился в настоящий склеп. Больше не было ни шёпота, ни видений. Существо было мертво. Уничтожено. Расщеплено на атомы.
Я добрался до грузового лифта. Он не работал. Взрыв повредил систему энергоснабжения. Мне пришлось лезть по аварийной лестнице, пролёт за пролётом, превозмогая боль и слабость. Я не знаю, сколько это заняло времени — часы или вечность. Наконец я увидел впереди тусклый свет. Выход. Я вывалился из люка на поверхность и ослеп. Меня встретил яркий, безжалостный свет прожекторов.
Десятки людей в военной форме и серых плащах окружили меня, наставив автоматы. Я стоял, качаясь посреди них. Один в рваной, обгоревшей одежде, покрытый пылью и кровью. Я победил. Но моя война только начиналась.
Меня не отправили в госпиталь. Меня поместили в ту самую комнату без окон, с которой всё началось. Долгие дни и ночи допросов. Снова и снова я рассказывал свою историю. Одним и тем же людям с бесстрастными лицами. Они не верили мне или делали вид, что не верят. Они искали в моих словах признаки безумия, шпионажа, диверсии. Они не могли принять правду, потому что она была слишком чудовищной. Они показывали мне фотографии тел моих товарищей — Демина, Штейнберга, охранников. Все они были там, внизу. Согласно их версии, я сошёл с ума, убил всех, а потом взорвал реактор, чтобы скрыть следы. Я стал для них не героем, а монстром. Удобным козлом отпущения, на которого можно было списать всё.
Но потом пришёл генерал Серов. Он принёс с собой журнал Малкова, который я выронил в реакторном зале. Он был обгоревшим, но уцелел. Серов прочитал его, и он поверил. Не потому, что был доверчивым, а потому, что он уже знал. Он знал о катастрофе двадцать восьмого года. Мой рассказ лишь подтвердил его самые страшные опасения.
Суд был закрытым. Меня не расстреляли. Меня помиловали, учитывая особые обстоятельства и временное помутнение рассудка. Мне дали новую личность, новую биографию. Меня заставили подписать пожизненную подписку о неразглашении. Павел Соколов, следователь НКВД, официально погиб при исполнении служебных обязанностей на секретном объекте «Северный-3». Я стал никем — призраком, обречённым до конца своих дней носить в себе память об этом ужасе.
Они думали, что похоронили эту тайну вместе со мной. Но они ошиблись. Потому что, как сказал Штейнберг, мы исправили ошибку, которую совершили его коллеги. Но никто не гарантировал, что эту ошибку не совершат снова. Где-то в другой пещере, в другой стране, в другое время. И когда это случится, там не будет ни старого профессора, ни отчаянного майора, ни следователя, готового пожертвовать всем. Там будут лишь новые, ничего не подозревающие жертвы и новый голодный Бог, пробудившийся ото сна.
Я рассказал вам всё. Теперь и вы знаете. И эта тайна теперь ваша. Храните её и бойтесь теней, потому что не все они отбрасываются светом. Некоторые из них отбрасывают нас.
Когда меня вывели из зала закрытого трибунала, я ожидал чего угодно: расстрельного подвала, этапа в лагерь, пули в затылок в тёмном коридоре. Но вместо этого меня отвезли на конспиративную квартиру где-то на окраине Москвы и оставили одного. На столе лежала новая одежда, документы на имя инженера-гидролога Петра Сергеевича Волкова и билет на поезд до Иркутска. Павел Соколов, следователь НКВД, официально перестал существовать. Он был похоронен в братской могиле под грифом «Совершенно секретно», вместе со своими товарищами и ужасом, который они победили. Я стал призраком, живым мертвецом, чья единственная функция — молчать.
Моя новая жизнь была серой и безликой. Я работал в проектном институте, чертил схемы плотин и каналов, ходил на профсоюзные собрания, делал вид, что я обычный советский человек. Но каждую ночь я возвращался туда, в холодные тёмные коридоры объекта «Северный-3». Я снова и снова переживал этот кошмар: мёртвый хутор, голоса в голове, текучую тень, меняющую лица, самопожертвование Штейнберга, рёв реактора. Я жил в постоянном страхе. Мне казалось, что за мной следят, что каждый встречный может оказаться одним из людей в сером, что любое неосторожное слово приведёт к неминуемой гибели. Я стал тенью самого себя, человеком без прошлого, без будущего, без надежды.
Годы шли. Умер Сталин. Был разоблачён культ личности. Расстреляли Берию и вместе с ним генерала Серова. Казалось, что мои тюремщики мертвы, и я могу вздохнуть свободно. Но я не мог. Тайна, которую я носил в себе, была тяжелее любых цепей. Она вросла в меня, стала частью моей души. Я пытался забыть. Женился, родился сын. Я пытался жить нормальной жизнью, как Пётр Волков, но Павел Соколов никогда не отпускал меня. Иногда, глядя в зеркало, я видел не своё лицо, а лица тех, кто погиб там, внизу: Демина, Штейнберга, молодого сержанта Васю. Они смотрели на меня с немым укором. Я был их последней памятью, их единственным свидетелем. И я молчал.
Страна менялась. Наступила оттепель, потом застой, потом перестройка. Советский Союз, казавшийся незыблемым, как гранит, рассыпался в прах. Архивы открывались, тайны становились достоянием гласности. Но о деле номер 731-Б не было ни слова. Его как будто никогда и не существовало. Я постарел, стал дедом. Сын вырос, не зная, кто его отец на самом деле. Для него я был просто тихим, замкнутым стариком, который боится темноты и громких звуков. Я думал, что унесу свою тайну в могилу, что она умрёт вместе со мной.
Но несколько лет назад всё изменилось. Я сидел дома, листая новостные сайты в интернете, и наткнулся на короткую заметку. В Карелии, в Медвежьегорском районе, пропала группа туристов-экстремалов. Они отправились в поход по заброшенным территориям и не вернулись. Поисковая операция ничего не дала. Нашли только их пустую палатку и брошенное снаряжение. Ни тел, ни следов борьбы. Просто исчезли. Официальная версия — несчастный случай. Заблудились. Утонули в болотах. Но я знал.
Я открыл свою старую потрёпанную карту, ту самую, которую я составил, работая в особом отделе. Я нашёл квадрат, где пропали туристы. Он находился всего в двадцати километрах от того места, где когда-то стоял мёртвый хутор. И я понял. Оно не было единственным. Реактор уничтожил одну особь, но он не мог уничтожить их всех. Они всё ещё там, в пещерах, в болотах. Они спят. И иногда просыпаются, когда голод становится слишком сильным или когда неосторожные люди заходят на их территорию.