Интересные истории

80-й год. Лена начинает менять внешность. Красит волосы из темных в рыжие, потом в светлые. Химическая завивка, волосы становятся кудрявыми. Покупает очки с толстой оправой, хотя зрение отличное. Меняет стиль. Яркие платья, туфли на каблуках, украшения бижутерии. Взгляд в зеркало: не узнать. Московская дама, уверенная, современная. Не та девочка из Саратова. 81-й год. Подготовка усиливается. Лена ходит в рестораны, где бывает Кравцов. Сидит за дальними столиками, наблюдает. Изучает его манеры, жесты, темы разговоров...

Саратов, ресторан «Волга», июль 1962 года. Суббота, духота, народу полно. За столиком у окна сидят Петр и Мария Гордеевы. Ему 38 лет, он главный инженер машиностроительного завода. Ей 35, она медсестра поликлиники, красавица. Все мужчины оборачиваются. Они женаты 16 лет, есть дочь Лена, 13 лет, отличница. Сегодня празднуют повышение Петра. Его назначили главным инженером. Большая должность, хорошая зарплата, уважение. Мария смеется, рассказывает что-то про работу. Петр смотрит на нее влюбленными глазами...

Этот человек, звали его Виктор Андреевич Соколов, предприниматель, имевший дела с разными людьми из разных миров, принял звонок от Пряха утром того же дня. Выслушал, помолчал, потом сказал: – Дима, слушай меня внимательно. Я не смогу помочь. Это не тот случай. – Почему? – спросил Прях. – Потому что таких случаев не бывает, – сказал Соколов. – Понимаешь, таких случаев просто не бывает. Ты сделал то, чего делать было нельзя ни при каких обстоятельствах. И теперь это либо решается само, либо решает он...

Февраль 1994 года. Подмосковье, в сорока километрах от Кольцевой, там, где лес еще настоящий и зимой не слышно города. Арендованная сауна при бывшей базе отдыха «Сосновый бор». Три корпуса, баня, беседка с мангалом и шлагбаум на въезде, который уже три года как не опускается. Ночь была безлунная, около двух часов после полуночи, и температура упала до минус семнадцати. Именно тогда дверь сауны открылась, и наружу вышла женщина. На ней не было ничего, кроме разорванного халата, который она прижимала к себе одной рукой...

Сухарев ничего не сказал. Он просто кивнул, занял позицию пролома в стене, положил рядом четыре магазина и последнюю гранату. Его лицо было таким же непроницаемым, каким было всегда, с первого дня нашего знакомства и до этого последнего. Тень не прощался, потому что прощание предполагает встречу, а он был слишком честен, чтобы обещать невозможное. Он просто приложился к прицелу и начал выбирать цели. Грач поднял Жукова с пола, рывком поставил на ноги. Жуков не сопротивлялся. Он шел покорно, как скот на убой...

Мы перевалили гребень и начали спуск по другую сторону. Спуск был не легче подъема. Рыхлая порода уходила из-под ног, камни катились вниз с грохотом, который в горной тишине казался оглушительным. Я злился на каждый упавший камень, потому что он выдавал наше присутствие. Но другого пути не было. К полудню мы вышли к руслу пересохшей реки и двинулись по нему в сторону ущелья. Русло было удобным маршрутом. Оно давало укрытие от наблюдения сверху и обеспечивало относительно ровную поверхность для движения...

Из восьмерых вернулись двое. Один своими ногами, второго несли на плащ-палатке без сознания. Шестеро остались в каменном мешке афганского ущелья навсегда. Их не эвакуировали, не похоронили по-человечески. Даже координаты их гибели засекретили так, что матери до сих пор не знают, где именно лежат их сыновья. Командование знало, что операция невыполнима. Знало и отправило. Маршрут группы оказался у противника раньше, чем разведчики перешли первый перевал, потому что среди восьмерых шел предатель. Завербованный человек, который ел с ними из одного котелка и знал, что ведет их на убой...

Костя в норковой шапке улыбнулся. У него были крупные передние зубы. — Аркаша, ты пойми, Кулибин сам пришел к нам, сам сказал, что вы его доить начали. Мы взяли по-человечески, по 20% вместо ваших 35%. Кулибин доволен. — Кулибин не имел права уходить. — Имел, Аркаша. Сейчас не 90-й, сейчас рынок. Чалый молча хрустнул пальцами в перчатке. Звук был не слышен, но я по плечам Чалова понял, что он хрустит. Я стоял в трех шагах позади, левая рука в кармане на ТТ, палец на скобе, стволом в землю, как и учили...

Хайдар поставил передо мной третью рюмку. Я понял, что расскажу все. За окном кафе «Березка» шел дождь. Самара в сентябре всегда такая: серое небо, мокрый трамвай, фонарь, который зажигают раньше времени. На столе остывали эчпочмаки и миска лапши с гусятиной. Шамиля схоронили в одиннадцать утра, к двум мы уже сидели здесь, на Полевой. Народу пришло восемь человек: жена его, сестра, двое мужиков с металлобазы, племянник из Бугульмы и я. Тагиров по матери, как Шамиль. Хайдару девятнадцать. — Дядя Илья, — сказал он, — расскажите про дядю...

Той ночью Корнев не спал, лежал на соломе в амбаре, уставившись в темноту, и перебирал в голове варианты, как человек перебирает патроны в магазине, проверяя каждый на ощупь. Вариантов было немного, и все плохие. Идти одному через перевал по маршруту Тихона означало рискнуть жизнью, но хотя бы рискнуть. Остаться означало потерять ее наверняка. Не физически, а по-другому. Потерять себя, свою семью, свой мир. Все, чем он был до этого падения с неба. Был еще третий вариант – подчиниться. Принять их...

26 октября 1988 года борт военно-транспортного Ан-12 выполнял плановый перегон из Новосибирска в Барнаул. Маршрут рутинный, экипаж знал его наизусть. И никто на борту не ожидал неприятностей. В грузовом отсеке на откидной лавке сидел прапорщик Дениса Корнев, двадцати шести лет, радист разведывательной роты воздушно-десантных войск, возвращавшийся из трехнедельной командировки на полигон под Новосибирском. Рядом с ним дремал старший техник Панюшкин, грузный мужчина с рыжими усами и привычкой засыпать в любом транспорте через пять минут после взлета...

Таня бросила трубку, посмотрела на Харрисона. Он лежал неподвижно, рот открыт, глаза пустые. Мертв. Она только что угробила человека. Не хотела, но сделала. В голове пустота. Руки двигались автоматически: собирала одежду, одевалась, стирала помаду с бокалов, протирала дверные ручки платком. Три минуты. Две. Одна. Последний взгляд на тело Харрисона, на его мертвое лицо, на открытые глаза, в которых застыл ужас последних секунд. Служебный вход. Коридор пуст. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Савельев уже ждал в машине...