Это был план. Отчаянный, безумный, но единственный, что у нас был. В углу комнаты стояла аптечка. Я достал из неё скальпель и несколько пробирок. Атмосфера в комнате стала ещё более гнетущей. Теперь мы смотрели друг на друга не просто с подозрением, а как хирурги на потенциальную опухоль.
— Я первый, — сказал Демин. Он засучил рукав гимнастёрки и протянул мне руку. Его ладонь была твёрдой, мозолистой. Я сделал неглубокий надрез. Алая кровь выступила на коже. Человеческая кровь. Я набрал несколько капель в пробирку.
Следующим был Штейнберг. Его рука дрожала, кожа была тонкой и бледной. Кровь была такой же, нормальной. Моя собственная кровь тоже была красной.
Оставался только сержант Вася. Он всё так же сидел, уставившись в пустоту. Демин подошёл к нему.
— Василий, дай руку.
Парень не отреагировал. Демин схватил его за запястье. И в этот момент Вася повернул голову. Его глаза были абсолютно ясными. В них больше не было безумия. В них была бесконечная ледяная ненависть.
— Не трогай меня, — сказал он. Но это был не его голос. Это был мой голос. Идеальная копия.
Я похолодел. Демин отшатнулся.
— Что?..
— Что за… — Вася-невася вскочил на ноги. Его движения были нечеловечески быстрыми. Он ударил майора в грудь, и тот отлетел к стене, как тряпичная кукла. Пистолет выпал из его рук.
Существо в облике сержанта бросилось ко мне, но не для того, чтобы напасть. Оно метнулось к пульту управления гермодверью. Штейнберг, маленький сухой старик, с отчаянным криком бросился ему на перерез. Тварь отшвырнула его одним движением. Профессор ударился головой о край стола и обмяк.
Я понял, что у меня есть лишь доля секунды. Я не думал. Я действовал. Я схватил со стола тяжёлый металлический пресс-папье и со всей силы ударил им по пульту. Посыпались искры, запахло горелым пластиком. Система блокировки была уничтожена. Дверь останется закрытой.
Существо развернулось ко мне. Лицо Василия исказилось от ярости. Оно начало меняться. Кожа пошла волнами, кости затрещали, перестраиваясь. Это было чудовищное, противоестественное зрелище. Я отступал к стене, лихорадочно ища глазами пистолет Демина. Майор лежал без движения, возможно, мёртв. Я был один.
И вот тогда я принял решение. Это была не мысль — это была вспышка. Ясное, холодное осознание того, что нужно сделать. Этого врага нельзя победить. Его нельзя убить. Его можно только похоронить. Похоронить вместе со всеми нами.
Рядом с пультом управления дверью находился другой щиток под пломбой — система пожаротушения «Сектор Гамма». Но я знал, что за этим названием скрывается нечто иное. Это был протокол последней надежды. Полная консервация сектора. Выброс усыпляющего газа на основе производных хлора, а затем полная герметизация. Навсегда.
Я бросился к щитку, сорвал пломбу, разбил стекло. За ним была одна-единственная красная кнопка. Существо, которое уже наполовину перестало быть Васей и превратилось в кошмарную мешанину из плоти и щупалец, поняло мои намерения. Оно издало пронзительный, режущий уши визг и метнулось ко мне. Я нажал на кнопку.
Раздался оглушительный рёв сирены. Голос из динамиков, механический и бездушный, произнёс:
— Внимание! Активирован протокол «Затмение». Полная консервация сектора через шестьдесят секунд.
Визг твари стал ещё отчаяннее. Она знала, что это конец. Вентиляционные решётки зашипели. В комнату начал поступать бесцветный газ со слабым запахом миндаля. Я посмотрел на Демина, на Штейнберга. Если они были ещё живы, это был для них смертный приговор. Но другого выхода не было. Я не мог рисковать тем, что эта тварь вырвется на поверхность. Мой долг был важнее наших жизней.
Я отбежал к противоположной стене, где находился аварийный люк, ведущий в вентиляционную шахту на поверхность. Это был мой единственный шанс. Я начал лихорадочно крутить тяжёлый штурвал. Существо, которое уже наполовину перестало быть Васей, бросилось на меня. Я успел повернуть штурвал в последний раз. Люк со скрипом открылся. Я ввалился внутрь, в узкую тёмную шахту, и захлопнул за собой тяжёлую крышку.
Последнее, что я видел в командном пункте, — это искажённое ненавистью, меняющееся лицо твари и белесый туман газа, который окутывал всё вокруг. Я карабкался вверх по скользким металлическим скобам, задыхаясь. Я не знал, доберусь ли. Но я знал, что должен.
Когда я выбрался на поверхность, ночь уже сменилась серым промозглым рассветом. Меня ждали. Не спасатели. Люди в одинаковых серых плащах. И несколько бетономешалок, двигатели которых уже работали. Я подошёл к старшему из них, человеку без лица и без имени.
— Приказ 731-Б выполнен. Объект «Ноль» законсервирован, — доложил я, и слова царапали горло. — Начинайте.
Он кивнул. И по его знаку тяжёлые резиновые рукава опустились в широкие раструбы вентиляционных шахт. Глухо заурчав, в недра земли полился густой серый бетон. Он заливал коридоры, комнаты, замуровывая заживо моих товарищей и тот ужас, с которым мы столкнулись.
Я стоял и смотрел, как мой мир, моя вера в порядок и разум погребались под тоннами цемента. В тот день я умер вместе с ними. Осталась только оболочка, обязанная хранить эту тайну.
В официальном отчёте, который я подписал позже, говорилось о взрыве экспериментального реактора и гибели всего персонала объекта «Северный-3». Дело закрыли и отправили в архив. Но иногда я просыпаюсь ночью от кошмара. Мне снится, что я снова там, внизу. И сквозь толщу бетона я слышу тихий, зовущий шёпот — голос моей дочери. Я не знаю, что мы там похоронили. И я не знаю, действительно ли бетон способен это удержать.
В папке с делом, которую мне показали в последний раз, была приписка, сделанная карандашом: «При последующем бурении и вскрытии объекта через пятьдесят лет останки существа среди трупов не обнаружены. Оно могло стать чем угодно: частью стены, предметом мебели, пылью на полу. И оно могло просто ждать».
После того, как я нажал красную кнопку, а механический голос объявил о консервации сектора, мир на несколько мгновений замер. Шипение газа, поступающего в командный пункт, было единственным звуком, кроме отчаянного, нечеловеческого визга твари, которая билась о толстую стальную крышку люка, за которым я скрылся. Я карабкался вверх, в темноту вентиляционной шахты, и каждый мой вдох был наполнен страхом, что ядовитый туман настигнет и меня. Лёгкие горели, мышцы свело от напряжения. Я не знал, был ли это мой единственный шанс на спасение или просто отсрочка неминуемой гибели.
Когда я, наконец, вывалился на поверхность, серый рассвет резанул по глазам. И я понял, что никакого спасения не было. Меня ждали не медики, не спасатели. Люди в одинаковых серых плащах и военные, оцепившие периметр. И бетономешалки. Их было три. Они стояли с работающими двигателями, готовые исполнить последний, самый страшный приказ. Но это было потом.
Сначала была тишина. Десятки часов тишины в крохотной комнате без окон, куда меня поместили после того, как обработали и выдали новую чистую одежду. Они не допрашивали меня. Они ждали. Ждали, когда уляжется шок, когда я снова смогу связно мыслить.
А потом в комнату вошёл он. Генерал-лейтенант Серов, заместитель самого Берии. Человек, чьё имя шептали со страхом даже на Лубянке. Он сел напротив, положил на стол пухлую папку и долго, изучающе смотрел на меня.
— Рассказывай, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, почти беззвучный, но от него по спине пробегал холод. — Рассказывай всё, с самого начала, и не упускай ни одной детали.
Я рассказывал. Час, два, десять. Я рассказывал про мёртвый хутор, про старуху, про пустые отражения в зеркале, про голоса мёртвых, про то, как оно просочилось сквозь сталь, как оно меняло лица, как оно играло с нашими умами. Я выложил всё, как на исповеди. Серов слушал молча, не перебивая. Его лицо не выражало ничего.
Когда я закончил, он медленно открыл папку. В ней лежали старые пожелтевшие фотографии. Я увидел на них людей в странных, неуклюжих защитных костюмах, похожих на водолазные скафандры. Они стояли в какой-то пещере. А в центре пещеры лежал он — объект. Нечто вроде гигантского тёмного кокона, покрытого слизью.
— 1928 год, — сказал Серов, постучав пальцем по фотографии. — Экспедиция профессора Молкова. Они нашли это в одной из пещер в том же районе, где твои пограничники обнаружили хутор. Они привезли это сюда, на объект «Северный-3», который был построен специально для его изучения.
Он перевернул страницу. Следующая фотография была ужасна: развороченная лаборатория, тела, разорванные на части, и тёмная, бесформенная тень, застывшая на стене в свете магниевой вспышки.
— Они совершили ошибку, — продолжил Серов тем же ровным голосом. — Они недооценили его. Оно вырвалось, уничтожило весь персонал. Но один из них, сам Молков, успел активировать систему консервации. Точно так же, как и ты. Мы замуровали объект. Почти десять лет он считался безопасным. Мы думали, что оно погибло там, внизу, но мы ошиблись.
— Хутор? — прохрипел я.
— Да. Мы не знаем как. Может, была вторая особь. Может, какая-то его часть просочилась наружу задолго до катастрофы. Оно затаилось. Десять лет оно жило там, в лесах, маскируясь под обычную старуху, питаясь случайными охотниками. А потом что-то его потревожило. И оно уничтожило целую семью. Твои люди, Соколов, просто наткнулись на его новое гнездо.
Генерал закрыл папку.
— Ты действовал правильно, старший лейтенант. Ты выполнил свой долг. Ты снова запер зверя в клетке. Но зверь всё ещё жив. Бетон его не убьёт. Он просто погрузит его в анабиоз. На пятьдесят лет. На сто. А потом… Потом кто-нибудь снова наткнётся на него.
Он встал.
— Дело закрыто. Вся информация по нему получает гриф особой важности. Ты, как единственный выживший свидетель, переводишься в особый отдел. Под моё личное командование. Твоя новая работа, Соколов: ждать. Изучать архивы. Искать любые упоминания о подобных существах. Ты — наш сторожевой пёс. И если эта тварь снова где-то проявит себя, ты будешь первым, кто отправится ей навстречу.
Он протянул мне руку. Его рукопожатие было крепким, сухим и холодным, как прикосновение мертвеца. В тот день моя старая жизнь закончилась. Я стал хранителем тайны.
Десятилетиями я сидел в закрытых архивах, перебирая пыльные папки. Я читал донесения о странных исчезновениях, о необъяснимых массовых психозах, о культах, поклонявшихся безликим богам. Я искал его следы. И я находил их. Едва заметные, как трещины на стекле, но они были. Оно не было единственным. Существовали и другие, спящие, ждущие своего часа. Я составил карту. Карту аномальных зон, запретных территорий, мест, куда боялись заходить даже волки. И я понял, что бункер «Северный-3» был не тюрьмой — он был лишь одним из узлов в гигантской невидимой сети.
Я постарел. Страна, которой я служил, распалась. Архивы были разграблены, секреты проданы за бесценок. Но я продолжал свою работу. Я стал параноиком, призраком прошлого. Я проверял сводки новостей, научные журналы, даже дурацкие интернет-форумы, посвящённые паранормальным явлениям. Я искал. И несколько лет назад я нашёл то, что искал. Сообщение о сейсмической активности в районе Медвежьегорска. Небольшие регулярные толчки. Геологи не могли найти причину. Эпицентр находился на очень малой глубине. Я наложил координаты на свою старую карту. Они совпадали. Точка в точку. С объектом «Северный-3».
Десятилетия сна закончились. Оно просыпалось. Бетон не выдержал. Или, может быть, оно просто научилось проходить и сквозь него. Оно снова было голодно. И я понял, что моё время пришло. Я больше не мог молчать. Подписка о неразглашении, данная мёртвому генералу из мёртвой страны, больше не имела силы перед лицом угрозы, которая была живее всех живых. Я должен был рассказать, оставить это свидетельство. Потому что я знал, что скоро оно придет за мной. Оно помнит меня. Я единственный, кто ушёл от него живым. И оно захочет закончить начатое.
Я сижу в своей старой квартире. За окном идёт дождь. Я заканчиваю этот рассказ. И я слышу шаги на лестничной площадке. Тяжёлые, шаркающие шаги. Они остановились перед моей дверью. Я не знаю, чьё лицо оно носит на этот раз. Может быть, лицо генерала Серова. Или капитана Воронова. А может, лицо моей маленькой Анечки.
В дверь не стучат. Я слышу другой звук. Тихий, скребущий. Звук, с которым живая аморфная плоть просачивается сквозь дерево и сталь. Оно пришло. Мой допрос не окончен. Он только начинается.
Я сидел в полумраке старой лаборатории, пропитанной пылью, озоном и страхом. Свет единственной работающей аварийной лампы выхватывал из темноты наши бледные лица. Демин, привалившись к стене, зажимал рану на боку. Его лицо было серым от боли и ярости. Профессор Штейнберг сидел на полу, раскачиваясь и бормоча что-то о нестабильных полимерах. Его научный мир рухнул, оставив после себя лишь первобытный ужас. Мы были живы. Но мы были в ловушке.
Существо, сбросив личину несчастного сержанта, снова стало бесформенной тенью, которая теперь скользила по коридорам нашего бетонного склепа. Оно больше не играло с нами. После моей отчаянной вылазки к пульту оно поняло, что мы представляем угрозу. Теперь это была охота. И мы были дичью.
— Надо что-то делать, — прохрипел Демин, с трудом поднимаясь на ноги. Его военная выучка брала верх над болью. — Сидеть здесь и ждать — это смерть. Оно найдёт способ войти. Просочиться через вентиляцию, через кабель-канал. Ему не нужны двери.
— Но что мы можем сделать? — голос Штейнберга дрожал. — У нас несколько пистолетов против... против этого. Мы даже не знаем, что это такое. Пули его не берут, сталь не держит.
В его словах была горькая правда. Мы столкнулись с врагом, который игнорировал все известные нам законы физики и биологии. Любая попытка прямого столкновения была бы самоубийством.
— Значит, нам нужна информация, — сказал я, и сам удивился холодной ясности в своей голове. Шок прошёл, оставив после себя только ледяную решимость выжить. — Мы не первые, кто столкнулся с этой тварью. Этот бункер построили не просто так. Его построили для неё. Значит, должны быть записи, отчёты, что-то, что оставила первая экспедиция.
Демин посмотрел на меня с сомнением.
— Даже если они есть, они в Центральном архиве, а это другой конец комплекса. Нам туда не дойти.
— Не обязательно, — возразил Штейнберг, и в его глазах впервые за последние часы блеснул огонёк осмысленности. — Старые лаборатории часто имеют свои локальные архивы. Профессор Малков... я читал его работы до того, как их засекретили. Он был педантом. Он бы не доверил свои самые важные записи центральному хранилищу. Он бы держал их при себе.
Это был шанс. Призрачный, отчаянный, но шанс. Мы находились в одном из вспомогательных блоков. Главная лаборатория Малкова, судя по схемам, которые я видел у коменданта, находилась двумя уровнями ниже. Это было опасно. Это было безумно. Но это было лучше, чем сидеть и ждать смерти.
Мы начали готовиться. Это была жалкая пародия на подготовку к боевой операции. Мы перевязали Демина, используя рубашку профессора. Проверили оружие: по восемь патронов в каждом пистолете. Плюс винтовка мёртвого охранника, которую я подобрал в коридоре. Нашим главным оружием были фонари. Мы заметили, что существо избегает прямого яркого света. Оно предпочитало тени, полумрак. Это было наше единственное тактическое преимущество.
Мы двинулись. Вышли из командного пункта в тёмный, молчаливый коридор, где ещё совсем недавно разыгралась кровавая драма. Тел не было. Существо забрало их. Или поглотило. На бетонном полу остались только тёмные влажные пятна и несколько стреляных гильз. Мы шли, прижимаясь к стенам.
— Демин впереди, я замыкающим! — скомандовал я.
Штейнберг семенил между нами. Каждый шаг отдавался гулким эхом в давящей тишине. Мы были в царстве мёртвых. Стены этого бункера впитали в себя десятилетия страха и боли. Иногда луч фонаря выхватывал из темноты следы былой жизни, застывшей во времени: забытую на столе чашку с окаменевшим осадком чая, пожелтевшую газету за тридцать второй год, детский рисунок, прикреплённый кнопкой к пробковой доске в комнате отдыха. И повсюду были следы паники: опрокинутые стулья, разбросанные бумаги, следы от пуль на стенах. Катастрофа двадцать восьмого года не была тихой. Это была бойня.
Существо начало с нами играть. Из темноты впереди послышался плач. Тихий, жалобный, женский плач.
— Не верь, — прошептал я Демину. — Это ловушка.
Мы замерли. Плач становился громче, ближе. А потом мы услышали слова:
— Помогите. Мне больно. Кто-нибудь...
Это был голос одной из лаборанток, которую мы видели на фотографиях персонала в кабинете коменданта. Мы медленно двинулись вперёд, освещая каждый угол. Плач доносился из-за поворота. Демин осторожно заглянул за угол и тут же отпрянул.
— Пусто! Там никого нет.
Голос звучал прямо из стены. Оно было где-то рядом, внутри конструкций. Оно наблюдало за нами. Мы ускорили шаг.
Лестница на нижние уровни была погружена в кромешную тьму. Аварийное освещение здесь не работало. Мы спускались медленно, ступенька за ступенькой. Наши фонари выхватывали из мрака ржавые перила и толстый слой пыли. Воздух стал холоднее, сырее, пахло плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Запах бойни.
Лаборатория Малкова встретила нас разгромом. Разбитые колбы, перевёрнутые столы, толстый слой пыли, покрывавший всё как саван. Казалось, сюда не входил никто с момента той самой катастрофы. Мы начали обыск. Демин стоял на страже у двери, а мы со Штейнбергом лихорадочно перебирали ящики столов, шкафы, стеллажи. Бумаги рассыпались в труху от одного прикосновения. Но мы искали не их. Мы искали то, что могло пережить десятилетие забвения.
— Сюда! — вдруг воскликнул Штейнберг. Он стоял у дальней стены, расчистив пыль с металлической пластины. — Это сейф! Старая, дореволюционная модель! Его не взломать!
Сейф был массивным, вмонтированным прямо в бетонную стену. Но Демин только хмыкнул. Он нашёл в углу лаборатории тяжёлый стальной лом. Несколько точных мощных ударов, и старая проржавевшая петля с оглушительным скрежетом поддалась. Дверь сейфа со скрипом отворилась. Внутри на бархатной подложке лежал он — наш артефакт, наша единственная надежда. Толстый, в кожаном переплёте лабораторный журнал. Рядом с ним несколько металлических коробок с киноплёнкой.
Я взял журнал в руки. Кожа была холодной, почти ледяной на ощупь. На обложке было выдавлено золотыми буквами: «Профессор А. И. Малков. Проект Протей. Совершенно секретно». Я открыл его. Первая страница. Аккуратный убористый почерк. Дата — двенадцатое мая тысяча девятьсот двадцать восьмого года. И первая запись: «Сегодня мы совершили величайшее открытие в истории человечества. Или самую страшную ошибку».
«В пещере, которую местные называют „Чёртово горло", мы нашли его. Спящего Бога. И мы решили его разбудить».
Я поднял глаза на своих спутников. Демин напряжённо вслушивался в тишину коридора. Штейнберг смотрел на журнал с благоговейным ужасом. В этот момент мы все поняли: ответы на все наши вопросы были здесь, в моих руках. Но успеем ли мы их прочитать?
Из коридора донёсся тихий, едва различимый звук. Скрежет. Словно кто-то медленно, методично царапал когтями бетонный пол, приближаясь к нашей двери. Оно знало, что мы здесь. И оно шло за нами.
Скрежет когтей по бетону становился всё громче. Оно не торопилось. Оно наслаждалось моментом, играло с нами, как кошка с мышью. Демин забаррикадировал дверь тяжёлым лабораторным столом, но мы все понимали — это лишь иллюзия защиты. Оно войдёт, когда захочет.
— Читай, — прохрипел майор, перезаряжая винтовку. — Читай быстрее. Нам нужно знать, как его убить.
Я открыл журнал. Штейнберг посветил мне фонариком, и в дрожащем круге света ожили строки, написанные более десяти лет назад. Я читал вслух, и мой голос, казалось, принадлежал не мне — он был голосом из прошлого, голосом профессора Малкова, который вёл свою последнюю, отчаянную летопись.
«Запись номер три. Предварительный анализ образцов ткани показывает невероятную способность к клеточной трансформации. Объект не имеет стабильной ДНК. Его генетический код — это хаос, постоянно меняющийся, адаптирующийся. Он не просто клеточный. Он ассимилирует, поглощает генетический материал своей жертвы и встраивает его в себя. Мы назвали его Протей в честь древнего морского божества, способного принимать любой облик».
Я перелистал несколько страниц. Записи становились всё более тревожными.
«Запись номер семь. Мы совершили ошибку. Мы попытались воздействовать на него электрическим разрядом, чтобы стимулировать активность. Реакция была неожиданной. Объект не просто поглотил энергию. Он ответил. Один из лаборантов, Сидоров, внезапно упал на пол в конвульсиях. Когда он пришёл в себя, он начал говорить на языке, которого никто из нас не знал. Древний, гортанный язык. А потом он рассказал нам о звёздах, о мёртвых городах на Марсе, о цивилизациях, которые рождались и умирали задолго до появления человека. Это были не его воспоминания. Это были воспоминания Протея».
Скрежет за дверью прекратился. Наступила тишина. Ещё более страшная, чем предыдущие звуки.
— Что это значит? — прошептал Штейнберг. Его лицо было белым, как мел.
— Оно телепат, — ответил я, лихорадочно листая страницы. — Оно не просто меняет тело. Оно проникает в разум.
И тут началось. Сначала это был едва слышный гул. Низкий, вибрирующий. Он шёл, казалось, отовсюду. Он проникал сквозь стены, сквозь пол. Он резонировал в костях. Голова стала тяжёлой, как будто её наполнили свинцом. В висках застучало. Демин покачнулся, прислонившись к стене. Штейнберг закрыл уши руками, но это не помогало. Звук был внутри. А потом мы увидели это.
Стены лаборатории стали прозрачными. На одно короткое, тошнотворное мгновение бетон исчез, и мы увидели то, что было за ним. Но это был не коридор бункера. Это было чёрное, бездонное пространство, усыпанное чужими, незнакомыми звёздами. Мимо нас проплывали гигантские кристаллические структуры, похожие на корабли. Где-то вдали пульсировала фиолетовая туманность. Мы висели в пустоте, в центре чужой, древней вселенной.
Это была коллективная галлюцинация, мощнейшая ментальная атака. Существо больше не пыталось нас напугать. Оно пыталось сломать наши умы, разорвать нашу связь с реальностью.
Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Стены снова стали бетонными, но гул остался. И к нему добавился шёпот.
«Почему вы сопротивляетесь?» — шептал голос в наших головах. Это был не человеческий, синтетический голос, лишённый эмоций. «Соединение неизбежно. Мы — будущее. Мы — эволюция. Отдельное сознание — это ошибка. Слабость. Мы принесём вам единство. Покой».
— Заткнись! — заорал Демин, вскидывая винтовку и стреляя в стену. Пуля со свистом рикошетировала, оставив на бетоне лишь небольшую выбоину.
— Не поддавайтесь! — кричал Штейнберг. — Это иллюзия! Оно играет с нашими нейронами!
Но было поздно. Раскол уже начался. Я видел это в глазах Демина. Его военная дисциплина, его железная воля давали трещину. Он смотрел на меня, потом на профессора, и в его взгляде появилось безумное подозрение.
— Кто вы? — прорычал он. — Как я могу знать, что вы — это вы? Может, оно уже внутри вас? Может, вы уже не люди?
Паранойя, которую существо посеяло в нас, дала свои ядовитые всходы. Демин навёл винтовку на Штейнберга.
— Говори! Скажи что-нибудь, что мог знать только ты!
Старый профессор затрясся от страха.
— Я... мою жену звали Роза. Мы познакомились в Киеве...
— В двадцать первом году?
— Ложь! — взревел Демин. — Оно могло прочитать это в твоей голове!
Я понял, что должен вмешаться.
— Майор, очнись. Оно этого и добивается. Чтобы мы перебили друг друга.
Но он меня не слушал. Его палец лег на спусковой крючок. И в этот момент произошло то, чего я боялся больше всего. Это был не Демин. Это был я.
Голос моей дочери, Анечки, который до этого был лишь фоном, вдруг зазвучал с оглушительной силой.
— Папа, это он! — кричал голос в моей голове. — Он хочет убить дедушку! Не дай ему! Он плохой!
Я видел перед собой не майора Демина, а чудовище, которое угрожало моей семье. Разум кричал, что это бред, но инстинкты были сильнее. Я вскинул пистолет. Наши с Деминым стволы смотрели друг на друга. Лаборатория превратилась в пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. И эта искра сверкнула.
Штейнберг, видя, что мы на грани, совершил отчаянный иррациональный поступок. Он бросился к большому электрическому щитку на стене.
— Свет! — кричал он. — В журнале было сказано, что оно боится яркого света, интенсивного ультрафиолетового излучения!
Он дёрнул большой рубильник. На мгновение свет в лаборатории погас полностью. Мы оказались в абсолютной, непроницаемой темноте. А потом потолок взорвался ослепительным, синеватым светом. Это были не обычные лампы. Это были мощные кварцевые излучатели, предназначенные для стерилизации. Их свет был не просто ярким — он был физически болезненным.
Продолжение следует