Четырнадцатое февраля
Я проснулась от тишины.
Не от будильника, не от шума за стенкой, не от голубей на карнизе. От тишины. Густой, плотной, какой она бывает только в квартирах, где давно не открывают окна. Я лежала и смотрела в потолок. Трещина шла от люстры к углу — тонкая, кривая, знакомая до последнего изгиба. Год назад её не было. Или была, но я не замечала.
Четырнадцатое февраля.
Телефон на тумбочке показывал 9:47. Рядом — фотография в деревянной рамке. Дима в Барселоне, на набережной Барселонеты. Ветер треплет волосы, он щурится от солнца и смеётся. Я не помню, что было смешного. Я помню только, как щёлкнула кнопка камеры. И как потом он сказал — пойдём есть паэлью, я умираю от голода.
Умираю.
Слово, на которое раньше не обращаешь внимания. Оно лёгкое, бытовое, ничьё. Умираю от голода. Умираю от жары. Умираю, как хочу спать. А потом кто-то действительно умирает — и слово становится другим. Тяжёлым. Окончательным. Ты не можешь больше произнести его просто так. Оно застревает в горле, как кость.
Я повернулась набок. Его подушка лежала на месте — ровная, взбитая, нетронутая. Год. Триста шестьдесят пять дней. Я не убрала подушку, не переложила вещи, не сняла его куртку с крючка в прихожей. Лена говорила — это нездорово. Я говорила — мне всё равно.
И мне действительно было всё равно. Не в том смысле, что я не чувствовала. Чувствовала. Но где-то далеко, будто через стекло. Боль была, но не острая — тупая, привычная, как шум холодильника. Ты перестаёшь его замечать. Он просто есть. Фоном. Всегда.
За шторами угадывалось утро. Свет пробивался по краям — бледный, зимний, никакой. Я не раздвигала шторы уже давно. Не помню когда перестала. Может, в марте. Может, раньше. Шторы были плотные, тёмно-синие. Дима выбирал. Говорил — чтобы спать до десяти в выходные. Теперь я спала до десяти каждый день. И до одиннадцати. И до двенадцати. Просыпалась, лежала, смотрела на трещину. Потом вставала. Делала чай. Не пила. Выливала. Делала новый.
Четырнадцатое февраля. День влюблённых.
Я раньше не любила этот праздник. Дима — тоже. Мы не дарили валентинки и не ходили в рестораны. Он говорил — зачем нам специальный день, если у нас каждый день. И я верила. А теперь каждый день был одинаковый — пустой, длинный, без цвета. И четырнадцатое февраля ничем не отличалось от тринадцатого. Или от двенадцатого. Или от любого другого дня, в который я просыпалась одна.
Я встала. Ноги нашли тапочки — привычно, на автомате. Прошла в ванную. Зеркало показало лицо — бледное, без выражения. Волосы собраны в хвост со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего. Я не помнила. Почистила зубы. Умылась. Холодная вода на щеках — единственное, что ощущалось по-настоящему.
На кухне было чисто. Слишком чисто для жилой квартиры. Ни крошки, ни пятна, ни забытого на столе яблока. Две чашки стояли в сушилке — моя, белая с отколотым краем, и его, синяя, с надписью «Лучшему архитектору мира». Я мыла его чашку каждый день. Зачем — не знаю. Привычка.
Чайник зашумел. Я смотрела на магнит на холодильнике — Барселона, Гауди, мозаика. Мы привезли его в последний отпуск. Август позапрошлого года. Жарко, толпы туристов, он тащил меня в Саграду Фамилию, а я хотела на пляж. Мы поругались у входа. Мелко, глупо. Он сказал — ладно, завтра. И мы пошли на пляж. Назавтра мы всё-таки сходили в Саграду. Он стоял посередине, задрав голову, и молчал. Потом сказал — я хочу построить что-то такое. Не храм. Но чтобы человек входил — и замирал.
Он не успел.
Чайник щёлкнул. Я налила воду в чашку, положила пакетик. Смотрела, как вода окрашивается — сначала бледно, по краям, потом всё гуще, всё темнее. Каждое утро — одно и то же. Налить. Опустить пакетик. Подождать. Отпить. Вылить. Начать заново. Ритуал, лишённый смысла, но единственный, который у меня остался.
Звук ветра, бьющего сухой снежной крупой по стеклу, — мерный, ровный, как метроном на сто двадцать ударов. Я считала машинально. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Четыре четверти. Самый простой размер. Музыка, которую слышит каждый, но замечают только те, кто привык замечать.
Пальцы на столешнице перебирали невидимые клавиши. Указательный, средний, безымянный, мизинец. Большой — подводка. Привычка, которую я не могла выбить из тела. Мозг забыл музыку, а пальцы — нет. Они играли сами по себе — на столе, на одеяле, на подлокотнике кресла. Везде. Всегда. Как будто внутри рук жил отдельный человек, который отказывался замолчать.
Когда-то я преподавала в музыкальной школе на Большой Дмитровке. Фортепиано, младшие и средние классы. Четырнадцать учеников. Каждый — со своим характером, своими руками, своим звуком. Маша Петрова — семь лет, тонкие запястья, удивительное чувство ритма. Играла Чайковского так, что завуч выходила из кабинета послушать. Я любила их всех. Каждый урок — как маленький концерт. Каждая ошибка — как задачка, которую нужно решить.
Я позвонила в школу в марте прошлого года. Сказала — не смогу. Завуч сказала — мы понимаем, возвращайтесь, когда сможете. Я сказала — конечно. И не вернулась. Учеников передали другому преподавателю. Жизнь продолжалась без меня.
Пианино стояло в гостиной. Чёрный «Петрофф», подержанный, купленный на вторые деньги после свадьбы. Крышка закрыта. Я не открывала её с марта прошлого года. Последний раз играла — за три дня до. Шопен, ноктюрн ми-бемоль мажор. Дима сидел на диване и читал. Я помню, как он поднял голову и сказал — играй ещё. И я играла. А через три дня его не стало.
Шопен, ноктюрн, ми-бемоль мажор. Последняя нота, которую слышал мой муж.
Нет. Я не буду об этом думать. Не сегодня. Не четырнадцатого февраля.
Я отпила чай. Горький, перезаваренный. Нормально. Телефон на столе молчал. Лена напишет — точно. Напишет что-нибудь осторожное, вроде «как ты?» или «может, погуляем?». Я отвечу — «нормально» и «нет, спасибо». Она обидится. Потом позвонит. Я не возьму трубку. Потом напишу — «прости, спала». Она не поверит. Но промолчит. Лена умеет молчать, когда нужно. Это единственное, за что я была ей благодарна в последний год.
Мама звонила всё реже. Раз в неделю, потом раз в две. Не потому что не любила — потому что не знала, что говорить. Я и сама не знала. Что говорить человеку, который лежит в тёмной квартире и слушает тишину? «Выходи на улицу»? «Жизнь продолжается»? «Он бы не хотел, чтобы ты так»?
Он бы не хотел. Я знала. Дима ненавидел, когда я грустила. Приходил, садился рядом, молча клал руку на колено. Большая, тёплая ладонь. Мозолистая от макетных ножей. Он всё делал руками — чертил, клеил, строил. Архитектор старой школы. Говорил — компьютер не чувствует материал. Нужно потрогать, подержать, понять. И трогал. И держал. И понимал.
Теперь его рук нет. Есть подушка, есть чашка, есть куртка на крючке. А рук — нет.
Звонок в дверь раздался в одиннадцать.
Я вздрогнула. Звонок в дверь — событие. За последний месяц в дверь звонили дважды: сосед с четвёртого этажа просил соль и почтальон приносил извещение. Я не ждала никого. Не заказывала еду, не вызывала мастера, не приглашала гостей. Гости были в прошлой жизни. В этой — только я и тишина.
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял парень в красной куртке. Курьер. В руках — что-то большое, упакованное в прозрачную плёнку. И конверты. Несколько конвертов, прижатых к целлофану.
Я открыла дверь.
– Квартира сорок семь? Марина Андреевна?
Парень был молодой — лет двадцати, может, двадцати двух. Уши красные от мороза, нос тоже. На куртке — логотип цветочной лавки, название я не разобрала.
– Да. Это я.
– Вам доставка. Букет и... — он посмотрел на конверты, — пять штук. Открыток, наверное.
Он протянул мне букет. Белые тюльпаны. Двадцать штук, может, больше. Стебли длинные, перевязаны бечёвкой. Тюльпаны в феврале. Кто-то ошибся. Или не ошибся.
– От кого? — спросила я.
Парень пожал плечами.
– Тут написано — заказ оплачен. Анонимный. Только адрес и имя получателя. И эти, — он кивнул на конверты, — вложения.
Я стояла в дверях и держала букет двумя руками. Белые тюльпаны пахли свежестью, землёй, чем-то зелёным. Мои любимые. Дима знал. Каждый март он привозил их — без повода, просто так. Заходил с работы и ставил на стол. Без слов. Я находила их на кухне, в той самой банке, в которой мы держали деревянные лопатки. Он никогда не искал вазу.
Тюльпаны. Белые. В феврале.
– Вы в порядке? — спросил курьер.
Я моргнула. Поняла, что стою молча уже, наверное, минуту.
– Да. Спасибо. Но вы, наверное, ошиблись. Мой муж... — я остановилась. Сглотнула. — Мой муж умер год назад. Это не мне.
Парень посмотрел на накладную. Перевернул листок.
– Квартира сорок семь, Марина Андреевна Соколова. Заказ размещён двадцать пятого января прошлого года. С отложенной доставкой на четырнадцатое февраля этого года. — Он поднял глаза. — Оплачен полностью.
Двенадцатое января прошлого года. За три недели до. Дима оформил заказ за три недели до своей смерти. Отложенная доставка. На год вперёд.
Я повторила про себя: на год вперёд. Он заказал цветы на год вперёд.
Что-то внутри качнулось — медленно, тяжело, как маятник, который забыл, что умеет двигаться.
– Распишитесь, пожалуйста, — сказал курьер и протянул планшет.
Я расписалась. Пальцы не слушались. Линия вышла кривая, дрожащая, непохожая на мою подпись. Парень забрал планшет, кивнул и пошёл к лифту. На полпути обернулся.
– С Днём Валентина, — сказал он. И исчез за дверью лифта.
Я стояла в прихожей. Дверь в квартиру была открыта. Из подъезда тянуло холодом. Букет в руках. Пять конвертов — белых, плотных, подписанных.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Тюльпаны пахли.
Я села на пол в прихожей. Не дошла до кухни, не дошла до дивана. Просто опустилась — медленно, по стене — и села. Букет положила на колени. Конверты — рядом, на пол.
Пять конвертов. На каждом — цифра. От одного до пяти. И мелким почерком под цифрой — пометка. На первом: «Открой сегодня». На втором: «Открой, когда будешь готова». На третьем: «Когда станет тихо». На четвёртом: «Когда захочешь воздуха». На пятом: «Последнее».
Почерк Димы.
Я бы узнала его из тысячи. Мелкий, аккуратный, с характерным наклоном влево. Архитектурный почерк — чёткий, без завитушек, каждая буква отдельно. Он так подписывал чертежи, так писал списки покупок, так оставлял записки на холодильнике. «Ушёл на работу. Суп в кастрюле. Люблю.» Три предложения. Без лишних слов. Как всегда.
Почерк Димы на конвертах, датированных годом после его смерти.
Я сидела на полу в тапочках и старой футболке и прижимала конверты к коленям. Руки дрожали. Не от холода. От чего-то другого. От чего-то, что было глубже страха и острее боли. От невозможности того, что я держала в руках.
Как?
Кто?
Он написал их заранее. Это было единственное объяснение. Написал, передал кому-то, попросил отправить через год. Но почему? Он не знал. Не мог знать. Три недели — это не срок, когда человек планирует. Три недели — это обычная зима, работа, пробки на МКАДе, ужин дома, вечерний фильм.
Или мог.
Я отогнала эту мысль. Взяла первый конверт. Цифра «1». «Открой сегодня». Перевернула. На обороте — ничего. Плотная бумага, шероховатая. Он всегда покупал дорогие конверты — говорил, дешёвые ненадёжные.
Открыла.
Внутри — открытка. Простая, белая, без рисунка. И текст. Его почерк. Каждая буква — отдельно, ровно, как чертёж.
«Маришка.
Если ты читаешь это — значит, год прошёл. И ты, наверное, сидишь в темноте. Знаю тебя. Шторы задёрнуты, чай перезаваренный, телефон на беззвучном.
Я не буду говорить, что жизнь продолжается. Ты это и так знаешь. Я не буду говорить, что я бы не хотел, чтобы ты так. Это банально. Но я хочу попросить тебя кое о чём.
Сходи в наше кафе. То, на Тверской, за углом от «Пушкинской». Помнишь? «Один плюс один». Закажи тот торт с лавандой, который ты хотела каждый раз, но каждый раз брала чизкейк, потому что «а вдруг невкусно». Съешь его. За нас обоих.
Просто это. Больше ничего. Кафе и торт.
Твой Д.»
Я прочитала дважды. Потом ещё раз. Буквы расплывались, но я не плакала. Слёзы не шли. Внутри было пусто — как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Только стены. Голые. Белые. Гулкие.
Он знал. Про шторы, про чай, про телефон. Он знал меня лучше, чем я сама. И он написал это за три недели до. Сидел, наверное, за своим столом, в своей мастерской, среди чертежей и макетов. Взял дорогой конверт. И написал.
Зачем?
Я подняла второй конверт. Цифра «2». «Открой, когда будешь готова». Руки потянулись вскрыть — и остановились. Когда будешь готова. Он сказал — когда будешь готова. Не сегодня. Потом.
Я положила второй конверт обратно. Прижала ладонь к первой открытке. Бумага была прохладной, гладкой. Но я чувствовала — под буквами, под чернилами, под ровными строчками — его руку. Его пальцы, которые держали ручку. Его дыхание, которое ложилось на бумагу.
Кафе и торт. Просто кафе и торт.
Я посидела ещё. Потом встала. Колени хрустнули — тело отвыкло от резких движений. Взяла букет, отнесла на кухню. Открыла шкафчик — вазы не было. Мы никогда не пользовались вазой. Дима ставил тюльпаны в банку. Я достала банку — ту самую, стеклянную, литровую. Налила воды. Поставила тюльпаны. Двадцать штук. Белые, ещё закрытые. Они стояли на столе, и кухня стала другой. Живой.
Я смотрела на них и перебирала пальцами по краю стола. До, ре, ми, фа, соль. Машинально. Привычка, которая не умирает.
Кафе «Один плюс один» было на Тверской, в подвальном этаже, за неприметной дверью с медной ручкой. Мы ходили туда с Димой раз в два-три месяца — не часто, но регулярно. Наше место. Столик у окна, того самого, полуподвального, через которое видны ноги прохожих. Дима любил угадывать — вон та, в красных сапогах, точно дизайнер. А тот, в ботинках без шнурков — программист. Я смеялась. Он ошибался. Ему нравилось ошибаться.
Я стояла перед дверью кафе в семь вечера. Час я собиралась. Час. Достала из шкафа джинсы — оказались велики. За год я похудела, не заметив. Нашла свитер — серый, шерстяной, с растянутым горлом. Обулась. Куртку застегнула до подбородка. Шарф. Шапку. Вышла из квартиры.
Подъезд гулко отозвался на мои шаги. Я не выходила из дома дальше мусоропровода уже четыре дня. Или пять. А на улицу — не помню когда последний раз. Продукты заказывала на дом, мусор выносил сосед сверху — молча, не спрашивая, просто забирал пакет у двери. Я оставляла его на коврике вечером, утром пакета не было.
На улице было холодно. Февральская Москва — мокрый снег, ветер, фонари. Люди шли парами. Четырнадцатое февраля — день, когда все ходят парами. Мужчина с букетом. Женщина под руку с мужчиной, оба смеются. Девушка с пакетом — шоколад, наверное, или подарок. Я шла одна. Руки в карманах, голова вниз. Пальцы в перчатках перебирали друг друга — до, ре, ми, фа, соль. Соль, фа, ми, ре, до.
Я давно не ходила по городу. Забыла, как это — идти среди людей. Когда живёшь одна и не выходишь, мир сужается до размеров квартиры. Стены, потолок, окно, дверь. Четыре координаты. Четыре стены. А здесь — пространство. Открытое, шумное, неуправляемое. Чужие голоса, чужие шаги, чужой смех. Всё — чужое. И от этого тесно в груди, как будто воздух стал гуще.
Метро. «Тверская». Эскалатор наверх. Я стояла справа, как все. Люди обгоняли слева — быстрые, целеустремлённые, куда-то спешащие. У каждого — своя жизнь, свой вечер, свой четырнадцатый февраль. У меня — конверт с почерком мёртвого мужа и адрес кафе.
Холодный ветер в переходе. Тверская улица — широкая, шумная, чужая. Я не была здесь с прошлого лета. Может, дольше. Витрины светились, рестораны были полны. За стёклами мелькали лица, бокалы, свечи. День влюблённых. Город праздновал, а я шла мимо, как тень. Как человек из другого времени, случайно попавший в чужой праздник.
Я нашла дверь. Медная ручка была холодной. Потянула. Ступеньки вниз — крутые, узкие. Запах кофе, ванили, чего-то тёплого. Негромкая музыка — джаз, кажется. Или блюз. Я не вслушивалась.
Внутри было тесно и уютно. Деревянные столы, лампы с тёплым светом, книжные полки вдоль стен. Ничего не изменилось. Тот же пол — тёмные доски, скрипучие. Те же стулья — разномастные, собранные отовсюду. Та же барная стойка с банками из-под варенья, в которых стояли сухоцветы.
Столик у окна был свободен.
Я села. Меню лежало на столе — в кожаной обложке, потёртой по углам. Я открыла его и сжала двумя руками, чтобы унять дрожь. Страницы были знакомые. Раздел «Десерты». Чизкейк нью-йоркский — четыреста девяносто. Тирамису — пятьсот двадцать. Лавандовый торт — пятьсот пятьдесят.
Лавандовый торт. Каждый раз — смотрела на него в меню. Каждый раз — заказывала чизкейк. Потому что чизкейк знакомый, проверенный, безопасный. А лавандовый — а вдруг? Дима говорил — закажи, попробуй. Я говорила — в следующий раз. Он смеялся — ты всегда говоришь «в следующий раз».
В следующий раз.
– Вы готовы заказать?
Официантка. Молодая, с короткой стрижкой. Блокнот в руке, карандаш за ухом.
– Лавандовый торт, пожалуйста. И чай. Чёрный, без сахара.
Она записала и ушла. Я сидела и смотрела в окно. Полуподвальное окно, через которое видны ноги. Ботинки, сапоги, кроссовки. Вот пара — он и она — идут в ногу. Вот одинокие ботинки, быстрые, куда-то спешат. Вот ребёнок в маленьких валенках, прыгает через лужу.
Дима бы сказал — ребёнок в валенках, точно будущий полярник.
Я улыбнулась. Впервые за — я не помнила за сколько.
Принесли торт. Светло-лиловый, с веточкой лаванды на верхушке. Красивый. Я взяла вилку. Отломила кусочек. Положила в рот.
Лаванда. Горькая и нежная одновременно. Как запах, который помнишь, но не можешь назвать. Крем — лёгкий, не приторный. Бисквит — влажный, рассыпчатый. Вкусно. По-настоящему вкусно. Не «нормально», не «сойдёт» — а так, что хочется закрыть глаза.
Я закрыла глаза.
И вот тогда — за столиком кафе, с вилкой в руке, с закрытыми глазами — я наконец заплакала. Не громко, не навзрыд. Тихо. Как течёт вода из плохо закрытого крана — медленно, по капле, неостановимо. Слёзы шли по щекам, падали на тарелку, на лавандовый торт, на стол. Я не вытирала. Просто сидела и плакала. И ела торт. Одновременно.
Лаванда и соль. Горькое и сладкое. Торт и слёзы.
За нас обоих.
Официантка подошла, увидела, отступила. Не стала спрашивать. Молодая, но понимающая. Или просто работала в кафе в День Валентина достаточно долго, чтобы видеть всякое.
Я съела весь торт. До последней крошки. Вытерла глаза салфеткой. Допила чай. Расплатилась. Вышла.
На улице шёл снег. Мокрый, тяжёлый, февральский. Снежинки ложились на волосы, на плечи, на ресницы. Я шла по Тверской, и мне казалось — что-то сдвинулось. Не внутри — где-то глубже. Там, где маятник качнулся утром, когда я прочитала открытку. Качнулся — и не остановился. Медленно, тяжело, но двигался. Туда-сюда. Туда-сюда.
Дома я поставила чайник. Налила воды в чашку. Свою, белую, с отколотым краем. Его синяя стояла в сушилке, как всегда. Чистая, сухая, ненужная.
Тюльпаны на столе уже раскрылись — чуть-чуть, как будто прислушивались к квартире. Привыкали. Белые лепестки в тёплом свете кухонной лампы казались жёлтыми.
Я достала из кармана открытку. Перечитала. «Съешь его. За нас обоих.» Съела. За нас обоих.
Обручальное кольцо на безымянном пальце — тонкое, золотое, с гравировкой внутри. «М+Д, 18.06.2016». Я крутила его машинально — привычка, которая появилась после. Круг-круг-круг. Крутишь и думаешь. Или не думаешь. Просто крутишь.
Четыре конверта лежали на комоде в прихожей. Второй, третий, четвёртый, пятый. «Когда будешь готова». «Когда станет тихо». «Когда захочешь воздуха». «Последнее».
Четыре шага. Четыре просьбы. Четыре куска его почерка на белой бумаге.
Я подошла к комоду. Взяла второй конверт. Повертела в руках. Положила обратно.
Не сегодня.
Пошла в спальню. Легла. Не раздеваясь, в джинсах и свитере, поверх одеяла. Уткнулась лицом в его подушку. Подушка пахла порошком — его запах выветрился давно. Но привычка осталась. Утыкаться. Искать. Не находить.
За шторами шумел снег. Москва засыпала. Четырнадцатое февраля кончалось.
Я лежала в темноте и думала — он знал. Он всё знал. Про шторы, про чай, про чизкейк. Он написал это, зная, что меня нужно будет вытаскивать. Не за руку, не силой — а так, как он умел. Тихо. Точно. Нежно.
Как будто нарисовал чертёж. Маршрут. Пять точек на карте. Из темноты — наружу.
Пальцы на одеяле выстукивали ритм. До, ре, ми. Ми, ре, до. Метроном в голове отсчитывал тишину.
А потом я подумала о втором конверте. «Когда будешь готова.» И поняла, что не знаю — буду ли.
И это было странно. Потому что раньше я точно знала — не буду. А теперь — не знала.
Не знать — это уже что-то.
***
Спасибо, что дочитали, друзья. Ссылка на вторую главу чуть ниже.
Иногда всё, что нам нужно, чтобы очнуться — это белые цветы в обычной банке и чья-то невидимая забота. Лайк, если статья отозвалась в душе. Подписывайтесь на мой канал в Дзене, здесь всегда есть место для искреннего разговора.
Глава 2 - (Нажми для перехода)
***
То, что вы искали: