Дебет
В марте, когда снег ещё лежал в тенистых углах московских дворов грязными кучами, Вера получила наследство.
Письмо от нотариуса пришло в пятницу. Вера сидела в своём кабинете, проверяла квартальные отчёты — цифры выстраивались ровными колонками, дебет сходился с кредитом, всё было на своих местах. Так она любила. Порядок. Контроль. Ясность.
Конверт лежал среди других бумаг. Обычный, белый, с печатным адресом. Она вскрыла его машинально, ожидая очередной рекламы юридических услуг.
«Уважаемая Вера Александровна...»
Прабабушка Анна Петровна Морозова. Умерла семь лет назад. Вере тогда было двадцать шесть, и она помнила только то, что на похороны не попала — была командировка, важный аудит, нельзя было отложить. Мама потом сказала: «Она бы поняла». Вера кивнула и забыла.
Теперь оказалось, что не забыла.
Дом в деревне Липки. Тридцать восемь соток земли. Какие-то постройки. Документы на оформление наследства ждут уже полгода — Вера была вписана в завещание, но письма шли не на тот адрес, терялись в бюрократическом хаосе.
Она перечитала бумаги трижды. Потом посмотрела на часы. Семь вечера. За окном темнело, внизу гудела вечерняя пробка. В кабинете пахло кофе и тонером от принтера.
Тридцать восемь соток. Она попыталась представить — не получилось. В квартире Кирилла, где она жила последние два года, было сто двадцать квадратных метров. Хорошая квартира. Дизайнерский ремонт. Панорамные окна с видом на Москву-реку.
Деревня Липки. Вера открыла карту на телефоне. Триста километров от Москвы. Четыре часа на машине. Или пять, если с пробками на выезде.
Она сложила письмо обратно в конверт. Убрала в сумку. Выключила компьютер.
Квартальный отчёт мог подождать до понедельника.
***
Кирилл готовил ужин. Это случалось редко — обычно они заказывали доставку или ели в ресторанах, — но иногда на него находило. Вера никогда не понимала, что именно запускало эти приступы домашнего уюта. Может, статьи в мужских журналах о том, как важно проводить время с партнёром.
— Хорошо выглядишь, — сказал он, не оборачиваясь от плиты. — Усталая, но хорошо.
— Спасибо.
Вера положила сумку на стул. Кухня была огромной — белый мрамор, встроенная техника, остров посередине с барными стульями. Готовить здесь было странно. Как в музее или шоуруме кухонной мебели.
— Что-то случилось?
— Почему ты спрашиваешь?
— Ты молчишь. Обычно ты рассказываешь про работу.
Она достала конверт. Положила на мраморную столешницу. Кирилл вытер руки полотенцем — лениво, не торопясь — и взял письмо.
Он читал быстро. Вера знала эту его манеру — сканировать текст, выхватывать главное, отбрасывать лишнее. Так же он читал договоры на покупку автосалонов. Так же, наверное, когда-то читал её.
— Деревня? — Он поднял брови. — Серьёзно?
— Серьёзно.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю. Съездить, наверное. Посмотреть.
Кирилл вернулся к плите. Что-то шипело на сковороде — кажется, стейк. Вера не чувствовала голода.
— Зачем смотреть? Продай сразу. У меня есть риелтор, он работает и с загородкой. Позвоню ему завтра.
— Я ещё ничего не решила.
— А что тут решать? — Он усмехнулся. — Деревня в трёхстах километрах. Старый дом. Тридцать восемь соток картошки. Вера, это же бессмыслица.
Она смотрела на его спину. Широкая, уверенная. На запястье — часы, которые стоили как её годовая зарплата пять лет назад. Теперь она зарабатывала хорошо. Теперь разница между ними была не такой огромной.
Но она всё ещё была.
— Я хочу посмотреть.
— Ладно. — Он пожал плечами. — Съезди. Посмотри. Потом продадим.
Потом продадим. Не «продашь». Продадим. Будто это решение уже было принято за двоих.
Вера подошла к окну. Внизу текли огни машин. Москва-река отражала рекламные щиты на другом берегу. Всё было красивым и ненастоящим.
— Может, я оставлю себе, — сказала она тихо.
— Что?
— Дом. Может, оставлю.
Кирилл рассмеялся. Не зло — снисходительно. Так смеются над детьми, которые говорят, что хотят стать космонавтами.
— Вера, ты серьёзно? Что ты будешь делать с домом в деревне?
Она не ответила.
За окном мелькнул самолёт — крошечная мигающая точка среди звёзд.
***
Деревня Липки нашлась между Тверью и Торжком. Вера выехала в субботу утром, пока Кирилл ещё спал.
Навигатор вёл её по трассе, потом свернул на областную дорогу, потом на просёлочную. Асфальт становился хуже с каждым километром. Мартовская грязь лежала в колеях, снег по обочинам был серым и пористым.
Чем дальше от Москвы, тем шире становилось небо. Вера заметила это не сразу — просто в какой-то момент поняла, что давно не видела такого простора. Поля тянулись до горизонта, перемежаясь перелесками. Деревни мелькали по обеим сторонам — покосившиеся заборы, дымящие печные трубы, редкие люди у магазинов.
Липки она едва не проехала. Указатель был старый, выцветший, цифры и буквы едва читались. Но навигатор настаивал: поверните направо.
Она повернула.
Одна улица. Дома по обеим сторонам — некоторые жилые, с занавесками на окнах, некоторые явно брошенные, с заколоченными ставнями. Посередине деревни — колодец с журавлём. Вера видела такие только в фильмах про войну.
Дом прабабушки стоял в конце улицы.
Вера остановила машину. Выключила двигатель.
Тишина навалилась сразу — оглушающая, незнакомая. В Москве такой тишины не бывало. Там всегда что-то гудело, сигналило, шумело за стеной. Здесь — только ветер в голых ветвях и где-то далеко собачий лай.
Она вышла из машины. Земля под ногами была мягкой, грязь сразу налипла на сапоги. Ботильоны на каблуке были неправильным выбором. Всё остальное тоже было неправильным — пальто, шарф, сумка. Она выглядела как инопланетянка.
Дом был в полтора раза больше её московской квартиры. Она оценила на глаз — машинально, как привыкла оценивать всё. Бревенчатый, потемневший от времени. Крыльцо со ступенями, ведущими к двери. Три окна по фасаду.
И наличники.
Вера подошла ближе. Наличники были резными — ажурные, сложные, с узором из переплетённых птиц. Краска на них давно облезла, дерево посерело, но рисунок всё ещё читался. Крылья. Хвосты. Глаза-точки.
Кто-то потратил на это недели. Может, месяцы. Вырезал каждое пёрышко, каждый завиток.
Она прикоснулась к дереву. Холодное, шершавое. Живое.
— Приехала, значит.
Вера обернулась.
Старуха стояла у соседнего забора. Платок, завязанный под подбородком. Телогрейка. Глаза — маленькие, цепкие, любопытные.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, здравствуй. — Старуха оглядела её с ног до головы. — Ты внучка Людмилы, что ли?
— Правнучка Анны Петровны.
— Ишь ты. — Старуха покачала головой. — Правнучка. А я Зоя Ивановна. Соседка. Уже пятьдесят лет как соседка. Анну твою хорошо знала. Хорошая была женщина. Тихая.
Вера не знала, что сказать. «Тихая» — это было не то слово, которое она ожидала услышать о прабабушке. Впрочем, она ничего не ожидала. Она вообще не помнила прабабушку живой.
— Дом смотреть приехала? — спросила Зоя Ивановна.
— Да.
— Ключи-то есть?
— Должны быть. Нотариус передал.
— Ну, заходи тогда. — Старуха махнула рукой. — Я потом зайду. Чаю попьём. Расскажу тебе про дом этот. Много чего рассказать можно.
Она ушла, прежде чем Вера успела ответить.
***
Ключ повернулся легко — кто-то смазывал замок. Может, Зоя Ивановна. Может, кто-то ещё.
Дверь открылась с тихим скрипом.
Внутри пахло старым деревом и сухими яблоками. Странный запах — сладковатый, пыльный, тёплый. Вера стояла на пороге и не решалась войти.
Половица под ногой скрипнула.
Она вздрогнула. Потом усмехнулась сама себе. Глупо. Это просто дом. Старый, заброшенный семь лет дом.
Сени. Вешалка на стене — пустая, только деревянные крючки. Дверь направо — в сам дом.
Она вошла.
Комната была небольшой — кухня, столовая и гостиная одновременно. Печь занимала четверть пространства. Изразцы на ней были синими, с растительным узором — листья, цветы, что-то похожее на виноградные лозы. Несколько изразцов треснули, но большинство держались.
Стол у окна. На столе — клеёнка с выцветшими цветами. Царапина от ножа — длинная, глубокая, будто кто-то много лет резал здесь хлеб, не подкладывая доску.
Окно выходило в сад. За стеклом — голые ветви яблони. Ствол такой толстый, что Вера не обхватила бы его руками. Сколько лет этому дереву? Пятьдесят? Сто?
Она прошла дальше. Вторая комната — спальня. Железная кровать с шишечками на спинке. Матрас без белья. Комод с облезлым лаком. Выцветшие обои в мелкий цветок — розочки на голубом фоне.
Пыль лежала на всём толстым слоем. Вера провела пальцем по комоду — серая полоса на подушечке.
Семь лет. Дом стоял пустой семь лет. Ждал.
Она вернулась в кухню. Села на стул у стола. Он был крепким — не шатался, не скрипел. Сделан на совесть, как говорила бабушка. Вера вдруг вспомнила это выражение — давно не слышала его.
Часы на стене остановились. 14:27. Непонятно, какого дня, какого года. Может, того самого, когда прабабушка умерла.
Вера смотрела на печь. На синие изразцы. Один из них отошёл от стены — не сильно, едва заметно, но она видела щель между керамикой и кирпичом.
Почему-то это притягивало взгляд.
Она встала. Подошла к печи. Присела на корточки.
Изразец был расшатан. Вера потянула его — осторожно, двумя пальцами. Он легко поддался.
За ним была ниша.
Небольшая, размером с обувную коробку. В нише лежала жестяная коробка — старая, с ржавыми краями, с какими-то полустёртыми надписями на крышке.
Пальцы не слушались. Вера вытащила коробку — она была тяжелее, чем выглядела. Поставила на стол. Сняла крышку.
Дневники.
Три тетради в кожаных переплётах. Бумага пожелтевшая, края обтрёпаны. На первой обложке — чернилами, выцветшими до светло-коричневого: «Анна Петровна Соколова. 1923 год».
Соколова. Девичья фамилия прабабушки.
Под тетрадями — фотографии. Старые, на плотном картоне. Люди в странных одеждах, с серьёзными лицами. Задний ряд, передний ряд. Групповой снимок на фоне какого-то здания.
И ещё одна фотография, отдельно. Молодая девушка с косой до пояса. Глаза светлые — на чёрно-белом снимке непонятно, какие именно. Серые? Голубые? Она не улыбалась, но что-то в изгибе губ говорило о скрытой улыбке.
Вера перевернула карточку.
«Аня, 1924».
Это была прабабушка. Той, которую Вера никогда не знала.
***
Зоя Ивановна пришла через час.
Вера сидела за столом, дневники лежали перед ней, но она их ещё не открывала. Не решалась.
— Ну как? — спросила старуха, оглядывая кухню. — Не страшно?
— Нет. Пыльно.
— Это да. Я приходила иногда. Проверяла, чтобы не залезли. Но убирать — не моё дело.
Она села напротив, не спрашивая. Достала из кармана телогрейки что-то завёрнутое в полотенце.
— Пирожки. С капустой. Утром пекла.
— Спасибо.
Вера взяла пирожок. Тесто было мягким, капуста — сладковатой, с тмином. Она не ела с утра и только сейчас поняла, что голодна.
— Нашла, значит, — сказала Зоя Ивановна, кивая на дневники.
— Вы знали?
— Знала. Анна мне показывала. Давно, ещё когда я молодая была. Попросила — если помру, передай внучке. Только внучка твоя — мать то есть — так и не приехала ни разу. А потом Анна умерла, а я не знала, куда писать.
— Что там?
Старуха пожала плечами.
— Не читала. Чужое. Но Анна говорила — там вся её жизнь. Вся правда.
Вера смотрела на дневники. Кожаные переплёты, потемневшие от времени. Сколько лет они пролежали за печкой? Сто? Больше?
— Расскажите мне про неё, — попросила она.
Зоя Ивановна сложила руки на столе. Руки были старыми, в пятнах, со вздувшимися венами. Но сильными.
— Анна приехала сюда в пятьдесят третьем. С мужем и дочкой — это бабка твоя была, Татьяна. Муж её, Пётр, купил этот дом у родственников каких-то. Или не купил — получил по наследству. Не помню уже.
— Пётр — это прадед?
— Он самый. Хороший был мужик. Тихий, работящий. Руки золотые — что ни сделает, всё ладно. — Она кивнула на наличники за окном. — Это он резал. Месяца два возился.
Вера вспомнила птиц на наличниках. Крылья. Глаза-точки.
— Они были счастливы?
— А кто ж знает. — Старуха вздохнула. — Вроде да. Не ругались на людях. Детей вырастили — не только Татьяну, ещё двоих мальчишек, те потом разъехались. Анна до последнего тут жила. Одна, после того как Пётр умер — это в девяносто втором было, что ли.
— Семь лет одна?
— Не совсем. Приезжали иногда. Татьяна, мать твоя. Внуки. Но жила — одна, да. Не хотела уезжать. Говорила — тут моё место. Тут корни.
Вера представила это — старуха одна в большом доме. Зимы здесь, наверное, были долгими. И тёмными.
— Она была счастлива?
Зоя Ивановна посмотрела на неё долгим взглядом.
— Читай дневники, — сказала она наконец. — Там всё есть.
***
Зоя ушла перед темнотой. Вера осталась одна.
Дом молчал. Где-то потрескивало — дерево остывало вместе с воздухом. Солнце село, и сразу стало холодно. Вера нашла в сенях охапку дров — кто-то запас, наверное, ещё при жизни прабабушки. Или Зоя приносила.
Печь не хотела растапливаться. Вера никогда не делала этого раньше — в её жизни были батареи и тёплые полы, кнопки на термостате. Но она справилась. Бумага, щепки, потом дрова побольше. Огонь занялся с третьей попытки.
Она сидела у печи и смотрела на пламя. Оранжевое, живое. Оно танцевало за чугунной дверцей.
В Москве она не помнила, когда последний раз смотрела на огонь. Может, на даче у Кирилла — но там был камин за стеклом, дизайнерский, с дистанционным управлением. Не настоящий.
Этот был настоящий.
Она взяла первый дневник. Открыла.
Почерк был мелким, острым. Чернила выцвели, но читались.
«12 мая 1923 года.
Сегодня была в церкви. После службы подошёл Григорий Степанович, говорил с батюшкой. Потом подошёл ко мне. Сказал — красиво поёшь. Я покраснела как дура. Маша потом смеялась — вот, говорит, и тебя заметили. Григорий Степанович — сын купца, у них мельница и лавка. Не знаю, зачем он со мной разговаривал. Наверное, просто так».
Вера перевернула страницу.
«17 мая 1923 года.
Григорий Степанович прислал отцу письмо. Отец читал за ужином. Потом посмотрел на меня. Сказал — ты понравилась ему. Хочет прийти свататься. Я чуть не упала. Маша под столом толкнула меня ногой — мол, повезло. А у меня внутри что-то сжалось. Не знаю, что. Не радость. Что-то другое».
Вера остановилась.
«Что-то сжалось. Не радость. Что-то другое».
Она знала это чувство. Точно знала.
Когда Кирилл сделал предложение — два года назад, в ресторане, с кольцом в бокале шампанского — у неё внутри тоже что-то сжалось. Она улыбалась, говорила «да», принимала поздравления. Но что-то сжалось и не отпускало.
До сих пор.
Она читала дальше. Страница за страницей. История Анны разворачивалась перед ней — девятнадцатилетняя девушка в деревне сто лет назад, дочь зажиточного крестьянина, завидная невеста. К ней сватался сын купца — богатый, уважаемый, с мельницей и лавкой. Хорошая партия.
Анна не хотела.
«2 июня 1923 года.
Григорий Степанович пришёл с отцом. Сидели, пили чай. Я подавала пироги — мать так велела. Он смотрел на меня. У него глаза — как у коршуна. Цепкие. Я чувствовала себя мышью.
Отец потом сказал — хороший человек, надёжный. С ним будешь как за каменной стеной.
Я не хочу за каменную стену. Я хочу дышать».
Вера закрыла дневник. Встала. Подошла к окну.
За стеклом было темно. Только звёзды — много, яркие, таких не бывает в Москве. И яблоня — чёрный силуэт на фоне неба.
«Я не хочу за каменную стену. Я хочу дышать».
Сто лет назад. Другая жизнь, другой мир. Но слова — те же самые.
Вера стояла у окна и смотрела на звёзды. Где-то в Москве Кирилл спал в своей дизайнерской квартире. Завтра он позвонит, спросит, как дом, скажет, что уже договорился с риелтором.
А она не хотела продавать.
Она хотела дышать.
Ночью она не спала. Сидела у печи, подкидывала дрова, читала дневник.
История Анны была простой и страшной. Сватовство Григория Степановича. Согласие отца. Подготовка к свадьбе. Анна писала обо всём — о примерках платья, о выборе подарков, о том, как мать плакала от счастья.
А потом появился Иван.
«15 июля 1923 года.
Сегодня пришли плотники — чинить крышу в хлеву. Трое. Один молодой, двое старших. Молодого зовут Иван. У него руки — в мозолях, от топора. Он мало говорит. Но когда посмотрел на меня — что-то внутри перевернулось.
Глупости. Он просто плотник. А я — невеста Григория Степановича».
Вера перевернула страницу.
«23 июля 1923 года.
Иван спросил, как меня зовут. Я сказала — Анна. Он кивнул. И улыбнулся.
У него улыбка — как солнце из-за тучи. Неожиданная. Тёплая.
Я думала о нём весь день».
Записи становились всё длиннее. Анна писала об Иване — как он работал, как двигался, как смотрел. Она влюбилась. Это было очевидно с каждой страницей.
А свадьба с Григорием приближалась.
«5 августа 1923 года.
Через месяц — венчание. Платье готово. Гости приглашены. Григорий Степанович подарил серьги — золотые, с камнями. Мать сказала — радуйся. Это большая честь.
Я не могу радоваться. Я думаю только о нём.
Вчера мы говорили — случайно, у колодца. Он набирал воду, я шла мимо. Остановились. Он сказал — у тебя глаза как небо. Я сказала — глупости. Он сказал — правда.
Я не спала всю ночь».
Вера отложила дневник. Горло сжалось.
Сто лет. Другой мир. Другие люди. Но история — та же самая.
Богатый жених, которого выбрали за неё. Простой человек, к которому тянется сердце. Невозможность выбирать.
Или возможность?
Она посмотрела на часы — было четыре утра. Телефон разрядился ещё вечером, зарядки она не взяла. Москва была далеко. Кирилл был далеко.
Здесь, в этом доме, в этой тишине — было только прошлое. И настоящее.
И они были похожи.
***
Утром позвонила мама.
Вера нашла зарядку в машине, включила телефон. Двенадцать пропущенных — три от Кирилла, остальные от мамы.
— Ты в порядке? — Голос мамы был встревоженным.
— Да. Я в деревне. В доме прабабушки.
Молчание.
— Зачем?
— Посмотреть. Я наследница.
— Я знаю. — Мама вздохнула. — Нотариус звонил. Я думала, ты продашь, не глядя. Зачем тебе этот дом?
— Не знаю. — Вера стояла на крыльце, смотрела на сад. Яблоня в утреннем свете казалась серебристой. — Мама, ты знала про дневники?
Опять молчание. Дольше.
— Какие дневники?
— Анны Петровны. Прабабушки. Она вела дневники. Я нашла их за печкой.
— Нет. — Голос мамы стал странным. — Я не знала. Бабушка... Бабушка никогда не рассказывала.
— Что не рассказывала?
— Про мать. Про Анну. Она была... закрытой в этом. Я спрашивала — она отмалчивалась. Говорила только, что прабабушка была хорошей женщиной, тихой.
Тихой. Опять это слово.
— Мама, я хочу узнать. Про неё. Про её жизнь.
— Зачем?
Вера не могла ответить. Зачем? Потому что почувствовала связь. Потому что слова столетней давности отозвались в ней, как в камертоне. Потому что Анна не хотела за каменную стену, и Вера тоже не хотела.
— Просто хочу, — сказала она наконец. — Приеду через неделю. Расскажу.
Она повесила трубку раньше, чем мама успела что-то ответить.
***
Кирилл позвонил через час.
— Ну как там? — Его голос был бодрым, деловым. — Развалюха?
— Нет. Дом хороший. Крепкий.
— Серьёзно? — Он явно не ожидал. — Ну, тем лучше. Дороже продадим.
— Кирилл...
— Риелтор сказал, что земля там неплохая. Тридцать восемь соток — это много. Может, дачники купят. Или под снос, участок разделить.
— Кирилл.
— Что?
— Я не хочу продавать.
Тишина. Вера слышала его дыхание в трубке.
— Не понял.
— Я хочу оставить дом. Может быть. Я ещё не решила.
— Вера, ты сошла с ума?
— Нет.
— Какой смысл держать дом в трёхстах километрах? Ты туда ездить не будешь. Это просто деньги, замороженные в никуда.
— Может, буду.
— Что?
— Ездить. Может, буду.
Кирилл замолчал. Вера представила его — сидит на кухне в своей идеальной квартире, чашка кофе в руке, на лице — недоумение. Он не понимал. Не мог понять.
— Мы поговорим, когда вернёшься, — сказал он наконец. Голос стал холодным.
— Да.
— Когда вернёшься?
— Не знаю. Скоро.
Она нажала «отбой».
Руки немного дрожали. Она посмотрела на них — тонкие запястья, часы на кожаном ремешке. Хорошие часы, Кирилл подарил на прошлый Новый год. Дорогие.
Пальцы были чистыми. Ногти — ухоженными. Руки бухгалтера. Руки человека, который не знает, что такое мозоли от топора.
Она вернулась в дом. Дневник ждал на столе.
***
Зоя Ивановна пришла днём. Принесла молока и хлеба.
— Магазин тут далеко, — объяснила она. — В соседней деревне. Раз в неделю автолавка приезжает. Но она завтра только.
— Спасибо.
Они сидели на кухне. Вера налила чай — нашла заварку в шкафу, просроченную на три года, но решила, что чай не портится.
— Читала? — спросила Зоя, кивая на дневники.
— Да.
— Ну и как?
Вера задумалась. Как объяснить? Что она читала всю ночь. Что история Анны вцепилась в неё и не отпускала. Что каждое слово было как зеркало.
— Странно, — сказала она. — Как будто про меня.
Зоя кивнула. Будто ожидала этого.
— Анна говорила — кто прочитает, тот поймёт. Я не спрашивала, что это значит.
— Там про её жениха. Григория Степановича. И про... про другого человека.
— Ивана?
Вера подняла глаза.
— Вы знаете про Ивана?
— Знаю. — Старуха отпила чай. — Иван — это прадед твой. Пётр Иванович. По документам — Пётр. А по-настоящему — Иван. Он имя сменил, когда они сюда переехали.
— Что?
— Анна рассказывала. Давно, ещё когда я молодая была. Они сбежали вместе. В двадцать третьем или двадцать четвёртом — не помню. Уехали из своей деревни, поменяли имена, поселились здесь. Никто не знал. Даже дети не знали — ни Татьяна, ни мальчишки.
Вера сидела молча. В голове не укладывалось.
Прадед Пётр, который резал наличники, который жил с прабабушкой пятьдесят лет — это был Иван. Тот самый Иван из дневника. Плотник с руками в мозолях. Человек, к которому тянулось сердце Анны.
Они сбежали. Вместе.
— Почему никто не знал?
— Боялись, наверное. — Зоя пожала плечами. — Григорий Степанович был богатым человеком. С влиянием. Мог найти, мог отомстить. Они прятались. Всю жизнь прятались.
— Но были вместе.
— Были. — Старуха улыбнулась. — Шестьдесят лет вместе. Пока смерть не разлучила.
Вера смотрела на дневник. Кожаный переплёт, потемневший от времени.
Анна выбрала. Вопреки всему — выбрала. Ушла от богатого жениха к простому плотнику. Потеряла всё — семью, дом, положение. И обрела всё — любовь, жизнь, шестьдесят лет счастья.
Это было возможно. Это было реально.
— Зоя Ивановна, — сказала Вера. — Мне нужна помощь. Я хочу восстановить этот дом.
Старуха посмотрела на неё долгим взглядом.
— Восстановить?
— Да. Крыша, стены, наличники. Всё, что нужно. Только я не знаю, как. Я никогда этого не делала.
Зоя кивнула.
— Есть тут один человек. Михаил. Плотник, реставратор. Хорошие руки. Честный.
— Вы можете его позвать?
— Могу. Приедет завтра.
Завтра. Вера подумала о Москве, о квартальных отчётах, о Кирилле. Всё это было далеко. Всё это могло подождать.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра.
### III
Михаил приехал в среду.
Вера услышала машину — старую, громкую, с дребезжащим мотором. Выглянула в окно. У забора остановился грузовичок, потемневший от времени. Из кабины вышел мужчина.
Высокий. Широкоплечий. Куртка рабочая, джинсы, сапоги в грязи. Волосы тёмные, коротко стриженные. Лицо — обычное, негероическое. Нос прямой, подбородок с ямочкой. Возраст — под сорок, может, чуть меньше.
Он стоял у забора и смотрел на дом. Не на неё — на дом.
Вера вышла на крыльцо.
— Здравствуйте. Вы Михаил?
Он обернулся. Глаза — серые, спокойные.
— Да. Вы звонили?
— Нет. Зоя Ивановна. Я — Вера.
Он кивнул. Пошёл к калитке. Руки — она заметила сразу — были большими, с въевшейся древесной пылью под ногтями. Рабочие руки.
— Показывайте, — сказал он.
Они обошли дом. Михаил молчал — смотрел, трогал, иногда стучал костяшками по стенам. Вера шла рядом, не зная, что говорить.
Крыша. Венцы. Фундамент. Печь. Наличники.
Наличники он разглядывал долго. Провёл пальцами по резьбе — осторожно, как по лицу.
— Кто делал?
— Прадед. Давно.
— Видно. — Он кивнул. — Хорошая работа. Можно восстановить.
— Можно?
— Да.
Они вернулись на крыльцо. Михаил сел на ступени, достал из кармана блокнот. Стал писать — цифры, слова, какие-то схемы. Вера стояла рядом.
— Что нужно? — спросила она наконец.
— Много. — Он посмотрел на неё. — Крыша — менять полностью. Два нижних венца — гнилые. Печь — перекладывать, вызывать печника. Наличники — реставрация, это отдельно. Окна — можно оставить, но утеплять.
— Сколько времени?
— Лето. Может, до осени.
— Сколько денег?
Он назвал сумму. Вера мысленно перевела её в московские цены — получилось недорого. Меньше, чем Кирилл заплатил за свой дизайнерский камин.
— Хорошо, — сказала она. — Когда можете начать?
Он посмотрел на неё — долго, внимательно. Будто оценивал.
— А вы — серьёзно?
— Что?
— Насчёт дома. Серьёзно хотите восстановить?
Вера помолчала. Хотела ли? Три дня назад она даже не знала, что этот дом существует. Два дня назад читала дневники, которые перевернули что-то внутри. День назад поняла, что не хочет продавать.
— Да, — сказала она. — Серьёзно.
Михаил кивнул.
— Начну на следующей неделе. Нужны материалы. Сам закуплю, привезу. Деньги — потом, когда закончу. Так проще.
— Почему потом?
Он пожал плечами.
— Так честнее. Вдруг передумаете.
— Не передумаю.
— Посмотрим.
Он встал. Убрал блокнот в карман. Пошёл к машине.
— Михаил.
Он обернулся.
— Почему вы этим занимаетесь? Реставрацией?
Он помолчал.
— Потому что дома — как люди. Они помнят. И умирают, если их бросить.
Он сел в машину, завёл мотор. Уехал.
Вера стояла на крыльце и смотрела ему вслед.
«Дома — как люди. Они помнят.»
Она подумала о дневниках. О прабабушке, которая жила здесь шестьдесят лет. О прадеде, который вырезал наличники. О скрипучей половице, о царапине на столе, о синих изразцах на печи.
Дом помнил. И она хотела, чтобы он жил.
***
Вечером она дочитала первый дневник.
История Анны и Ивана разворачивалась — тайные встречи у колодца, записки через подругу, ночные разговоры за хлевом. Они любили друг друга. Это было очевидно с каждой строчки.
А свадьба с Григорием приближалась.
«28 августа 1923 года.
Через три дня — венчание. Платье висит в сундуке. Серьги лежат в шкатулке. Гости съезжаются.
Я не могу. Не могу стоять рядом с ним перед алтарём. Не могу говорить «да». Не могу жить с ним.
Иван сказал — уедем. Вместе. Куда угодно. Я буду работать, ты будешь со мной. Нам ничего не нужно — только друг друга.
Я плакала. Потому что это — правда. И потому что я боюсь».
Вера закрыла дневник.
«Уедем. Вместе. Куда угодно.»
Она представила это — девятнадцатилетняя девушка сто лет назад. Всё на кону: семья, репутация, будущее. И она — выбрала.
Сколько смелости нужно, чтобы выбрать?
Вера посмотрела на телефон. Сообщения от Кирилла — три подряд. «Когда вернёшься?», «Позвони», «Вера, это несерьёзно».
Она не ответила.
Огонь потрескивал в печи. За окном темнело. Яблоня качала голыми ветвями — ветер поднялся к ночи.
Вера взяла второй дневник. Открыла.
«2 сентября 1923 года.
Мы уехали.
Вчера ночью. Иван ждал за околицей с телегой. Я взяла только одежду и деньги — те, что откладывала. Мать спала. Отец храпел. Я вышла через заднюю дверь и не оглянулась.
Теперь — дорога. Неизвестность. Страх.
Но рядом — он. И это важнее всего остального».
Вера почувствовала, как в глазах защипало. Она моргнула. Не плакала — просто защипало.
Они сбежали. Вместе. В неизвестность.
И были счастливы шестьдесят лет.
***
На следующий день Вера уехала в Москву.
Ей нужно было вернуться — работа, отчёты, обязательства. Но она уже знала, что вернётся сюда. Скоро.
Кирилл встретил её молчанием. Холодным, обиженным. Вера не пыталась объяснять. Да и что тут объяснять?
Она приняла душ, переоделась, легла в их огромную кровать. Рядом — пустота. Кирилл спал в гостиной.
Закрыла глаза. Увидела дом. Наличники. Яблоню. Дневники на столе.
Утром пошла на работу.
Офис казался чужим. Таблицы на экране — бессмысленными. Цифры, которые раньше успокаивали, теперь раздражали.
Она работала. Проверяла отчёты. Отвечала на письма. Но мыслями была там — в деревне, в старом доме, в истории столетней давности.
Вечером позвонила маме.
— Я прочитала дневники.
— И что там?
— Правда. — Вера помолчала. — Мама, ты знала, что прадед — не Пётр? Что его звали Иван?
Тишина в трубке.
— Откуда ты...
— Из дневников. И Зоя Ивановна рассказала. Они сбежали вместе. Анна и Иван. Перед её свадьбой с другим человеком.
Мама долго молчала.
— Бабушка никогда не говорила, — сказала она наконец. — Я не знала. Честно, не знала.
— Они были счастливы?
— Кажется, да. — Голос мамы стал мягче. — Бабушка говорила — родители никогда не ругались. За всю жизнь — ни разу. Странно для той эпохи.
— Не странно. Они выбрали друг друга.
— Выбрали...
— Мама, я хочу восстановить дом. Не продавать. Восстановить и... может быть, жить там иногда.
— Вера...
— Я знаю, это звучит безумно. Но я хочу.
Мама вздохнула.
— Делай, как считаешь нужным. Ты взрослая.
— Спасибо.
Она повесила трубку.
За окном Москва гудела — машины, сигналы, голоса. Миллионы людей, миллионы историй. И её — одна из них.
Но сейчас Вера хотела другую историю. Ту, что началась сто лет назад. И, может быть, ещё не закончилась.
***
В апреле, перед майскими праздниками, она вернулась в Липки.
Михаил уже работал — она видела грузовичок у дома ещё на подъезде. Он был на крыше, менял стропила. Вера помахала ему снизу.
Он спустился через полчаса. Вытер руки о штаны.
— Приехали.
— Да.
— Надолго?
— На выходные. Может, дольше.
Он кивнул. Не спрашивал, зачем. Не комментировал.
— Крыша будет через две недели. Потом — венцы.
— Хорошо.
Они стояли во дворе. Солнце светило, снег почти весь сошёл. На яблоне набухали почки.
— Можно вопрос? — спросила Вера.
— Можно.
— Вы знали мою прабабушку?
Он покачал головой.
— Нет. Я здесь недавно. Пять лет.
— Откуда вы?
— Из Твери. Был строителем, потом... — Он помолчал. — Потом ушёл. Сюда. К старым домам.
— Почему?
Он долго смотрел на наличники. На птиц с облезшей краской.
— Там было много новых домов. Одинаковых. Из бетона и стекла. Я их строил. Десять лет строил. А потом понял — не хочу. Хочу другое. Хочу, чтобы руки помнили что-то настоящее.
Вера кивнула. Она понимала. Не так, как он, — по-своему. Но понимала.
— Я пойду внутрь, — сказала она. — Если что-то нужно — зовите.
— Хорошо.
Она вошла в дом.
Дневники ждали на столе. Там, где она их оставила.
***
Вера читала весь вечер.
История Анны и Ивана — побег, дорога, первые месяцы в неизвестности. Они меняли деревни, меняли имена. Жили впроголодь, работали на чужих людей. Анна стирала бельё, Иван плотничал. Денег едва хватало.
Но они были вместе.
«14 декабря 1923 года.
Сегодня первый снег. Мы в маленькой деревне — не помню названия, здесь все деревни одинаковые. Комната у чужих людей. Одна кровать на двоих. Печь, которую топим сами.
Иван принёс хлеба. Сказал — заработал, чинил чьё-то крыльцо. Мы ели хлеб с водой и смеялись. Не знаю, чему. Просто — смеялись.
Я счастлива. Впервые в жизни — по-настоящему счастлива.
И страшно. Потому что счастье нельзя удержать. Оно утекает сквозь пальцы».
Вера отложила дневник. Подошла к окну.
Михаил ещё работал — его силуэт был виден на крыше, тёмный на фоне вечернего неба. Он двигался уверенно, без суеты. Знал, что делает.
Она смотрела на его руки — издалека, не разглядеть деталей. Но знала уже, какие они. С въевшейся пылью под ногтями. С мозолями.
Как у Ивана.
Глупая мысль. Она отогнала её.
Вернулась к столу. Взяла дневник.
«25 декабря 1923 года.
Рождество. У нас нет ничего — ни подарков, ни угощения. Но Иван срубил маленькую ёлку и поставил в углу. Сказал — праздник.
Я плакала. Он испугался — думал, что расстроилась. А я плакала от счастья. От того, что он есть. От того, что мы вместе.
Он обнял меня. И мы стояли так долго — сколько, не знаю. Время перестало существовать».
Вера закрыла глаза.
Сто лет назад. Другой мир. Другие люди. Но чувства — те же.
Она подумала о Кирилле. О его квартире. О жизни, которая там была — правильной, запланированной, безопасной.
И о жизни, которая могла бы быть — другой.
***
Михаил ушёл в темноте. Вера видела свет фар его грузовичка, уезжающего по дороге.
Она осталась одна. В доме, который помнил. В тишине, которая говорила.
Ночью снились наличники. Птицы ожили, замахали крыльями, взлетели. Дом поднялся вместе с ними — медленно, величественно. И Вера летела тоже — высоко, над полями и лесами, над Москвой с её огнями.
Она проснулась с рассветом. За окном розовело небо.
Встала. Подошла к окну. Яблоня стояла неподвижно — ветер стих. Почки набухли ещё больше за ночь.
Скоро весна.
Вера смотрела на сад и думала о том, что будет дальше.
Вечером, перед отъездом в Москву, она дочитала вторую тетрадь.
Анна и Иван нашли своё место. Деревня Липки, дом, который Иван купил — или получил, это было неясно из записей. Они обосновались, пустили корни.
«7 апреля 1924 года.
Мы дома. Нашем доме. Первый раз в жизни — моём.
Иван ходит вокруг и трогает стены. Говорит — хороший дом, крепкий. Только окна нужно подправить. И крыльцо.
Я смотрю на него и думаю — как же я люблю этого человека. Как же мне повезло».
Вера перевернула страницу. Следующая запись была длиннее, подробнее.
«15 мая 1924 года.
Иван режет наличники. Он показал мне эскиз — птицы, много птиц. Крылья, хвосты, глаза. Я спросила — почему птицы? Он сказал — потому что ты улетела. От того, кто тебя не стоил. Ко мне.
Я улетела. К нему.
Теперь это — наша история. На окнах нашего дома».
Вера посмотрела на окно. Наличники были едва видны в вечерних сумерках — потемневшее дерево, облезшая краска. Но птицы всё ещё летели. Сто лет спустя.
Она закрыла дневник. Положила в коробку.
Завтра — Москва. Работа. Кирилл.
Но она знала уже, что вернётся. Скоро. И, может быть, — насовсем.
***
Май прошёл в тумане.
Вера работала — отчёты, проверки, совещания. Всё было как обычно, но что-то изменилось. Она смотрела на цифры и думала о наличниках. Слушала коллег и думала о дневниках. Возвращалась в квартиру Кирилла и думала о доме.
Кирилл чувствовал. Он был не глупым человеком — умел читать людей, иначе не построил бы свой бизнес.
— Что с тобой происходит? — спросил он однажды вечером.
— Ничего.
— Вера, не ври мне.
Она посмотрела на него. Он сидел напротив — красивый, уверенный, успешный. Мужчина, о котором мечтают многие женщины.
— Я много думаю, — сказала она. — О жизни. О том, чего хочу.
— И чего ты хочешь?
Она не ответила. Потому что не знала ещё. Или — знала, но боялась признать.
— Это из-за того дома? — Его голос стал жёстче.
— Может быть.
— Вера, это смешно. Деревня в глуши. Старый дом. Какие-то дневники столетней давности. Это — не жизнь. Это — бегство от жизни.
— Может быть, — повторила она.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна — смотрел вниз, на ночную Москву.
— Я не понимаю тебя, — сказал он наконец. — Два года назад ты была другой. Знала, чего хочешь. Цели, планы, карьера. Что случилось?
Вера подумала.
— Я нашла то, чего не знала, что искала.
— И что это?
— Не знаю ещё. Но хочу узнать.
Он покачал головой.
— Мы поговорим об этом позже. Когда ты придёшь в себя.
Он ушёл в спальню. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Вера осталась одна. Смотрела на город за окном и думала о птицах на наличниках. Которые улетели. И не вернулись.
***
В конце мая она взяла отпуск.
Начальник не возражал — работа шла хорошо, отчёты сдавались вовремя, никаких проблем. Месяц, попросила она. Может, полтора. Разрешили.
Кирилл принял новость молча. Только спросил:
— Надолго?
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Он кивнул. Что-то мелькнуло в его глазах — обида, злость, непонимание. Всё вместе.
— Когда вернёшься — поговорим серьёзно.
— Хорошо.
Она собрала вещи. Не всё — только самое необходимое. Джинсы, свитера, ботинки. Никаких каблуков. Никаких пальто.
Москва осталась позади.
***
Липки встретили её солнцем и запахом цветущей яблони.
Вера вышла из машины и стояла, дышала. Сладкий, густой запах — ни на что не похожий. Яблоня была белой от цветов. Как невеста.
Дом изменился. Крыша была новой — тёмная, ровная. Михаил справился раньше срока.
Он вышел на крыльцо, когда услышал машину.
— Приехали.
— Да. Надолго.
Он кивнул. Посторонился, пропуская её в дом.
Внутри пахло свежим деревом. Новые доски пола. Новые оконные рамы. Но изразцы на печи — те же, синие, с листьями и цветами.
— Нижние венцы поменял, — сказал Михаил. — Печник был, перебрал печь. Теперь тянет нормально.
— Спасибо.
Она стояла посреди комнаты и смотрела. Дом был тот же — и другой. Живой.
— Наличники — следующий этап, — продолжал Михаил. — Там много работы. Месяца два, может, три.
— Хорошо.
Он замолчал. Смотрел на неё.
— Вы — надолго?
— Да. Может, на всё лето.
— Тогда... — Он помедлил. — Мне нужно приходить каждый день. Рано, с семи. Это не помешает?
— Нет. Не помешает.
Он кивнул. Пошёл к выходу.
— Михаил.
Он обернулся.
— Спасибо. За дом.
Он не ответил. Только кивнул ещё раз — и вышел.
Вера осталась одна. Достала из сумки дневники. Положила на стол — туда, где они лежали всегда.
Третья тетрадь. Последняя.
Она открыла её. Начала читать.
И не заметила, как за окном зашло солнце.
«1 сентября 1924 года.
Сегодня — ровно год, как мы сбежали. Год, как я выбрала.
Иван принёс цветы — полевые, с луга за деревней. Поставил в банку на стол. Сказал — с годовщиной.
Я смеялась и плакала одновременно. Год. Целый год. И впереди — вся жизнь.
Григорий Степанович, говорят, женился. На другой. Богатой. Красивой. Правильной.
А я — здесь. С Иваном. В нашем доме. С нашими птицами на окнах.
Я выбрала.
И если бы пришлось выбирать снова — выбрала бы так же».
Вера закрыла дневник.
За окном — темнота. Яблоня — белый призрак в лунном свете.
«Если бы пришлось выбирать снова — выбрала бы так же».
Она подумала о своём выборе. О том, который ещё не сделала.
Или — уже сделала?
***
Глава 2 - Оборот (Нажми для просмотра)