— Какие у тебя могут быть с ней планы? Ни рожи, ни кожи! Угораздило же тебя жениться на городской неженке! — Евдокия Петровна не просто говорила, она рубила воздух короткими, злыми фразами. Она стояла у печи, плотно скрестив руки на груди, и её тяжелый взгляд был направлен на сына.
Инна замерла за тонкой перегородкой, крепко прижимая к себе стопку выглаженного белья. Она знала, что свекровь её не принимает, но услышать такое в лицо, когда ты стараешься изо всех сил стать своей в этом холодном доме, оказалось невыносимо. В кухне пахло сушеной полынью и застарелым раздражением, которое, казалось, пропитало сами стены. Евдокия Петровна знала, что невестка слышит каждое слово, и от этого говорила еще громче, наслаждаясь своей властью.
— Мама, хватит, — голос Виктора звучал тяжело. Он только что вернулся со смены, на его куртке еще блестели капли талой влаги. — Инна — моя жена. И я не позволю так о ней отзываться, тем более в моем присутствии.
— А я мать! И я вижу, что ты с ней зачахнешь! — Евдокия Петровна поджала губы, её лицо стало напряженным и резким. — Родственников надо уважить? Надо! А она что? «Ой, мне нужно прилечь». Тетушка Зинаида звонила, сказала, что приедут всей семьей на неделю. И родственники из района подтянутся. Так что пусть твоя краля готовится. Будем встречать людей как положено, а не как она привыкла — сухарь погрызли и в угол.
Инна тихо положила белье на лавку и вышла на крыльцо. Ей нужно было вдохнуть свежего воздуха. Она переехала сюда из города ради Виктора, искренне веря, что в деревне они построят свое гнездо. Но «гостевание» огромной делегации родни, которое свекровь организовала без их ведома, грозило стать последним испытанием её терпения.
Символом её одиночества в этом доме была голубая пиала с тонким золотым ободком. Единственная вещь, которую она привезла из родительского дома. Теперь эта пиала стояла на заваленном крошками столе, и кто-то из прибывших гостей уже успел оставить на её дне грязный след. Инна каждый раз аккуратно мыла её и прятала в самый дальний угол шкафа, но пиала неизменно оказывалась на виду, словно напоминая: здесь нет ничего твоего.
Следующие три дня превратились в бесконечный марафон обслуживания чужих людей. Дом наполнился голосами, тяжелыми шагами и запахом табака. Приехала тетушка Зинаида — женщина властная, занимающая собой всё пространство, её муж Николай и трое племянников, которые считали, что правила приличия созданы не для них.
Евдокия Петровна буквально светилась. Она раздавала указания, поминутно одергивая Инну перед гостями, стараясь подчеркнуть её «городскую неприспособленность».
— Инка! Ты почему ягоды в пирог не присыпала сахаром? Кислятина выйдет, перед людьми опозоришься! — кричала она из другого конца кухни.
— Инка! Неси воду чистую, Николай Викторович жаждет!
— Инка! Постели племянникам в комнате, а сама в пристройке пристроишься, молодая, не замерзнешь!
Инна работала до изнеможения. Она чистила ведра картофеля, мыла посуду в холодной воде и терпела бесцеремонные замечания тетушки Зинаиды, которая любила порассуждать о том, что «городские девки нынче пошли пустые, ни хозяйства, ни стати».
Вечером третьего дня, когда застолье достигло своего пика, Инна присела на табурет в углу. Ноги гудели, а в голове была гулкая пустота. Она взяла свою голубую пиалу, надеясь просто сделать глоток воды.
— Слышь, хозяйка, — Николай громко ударил ладонью по столешнице, отчего посуда жалобно звякнула. — А чего это у нас закуски такие пресные? Сама делала или в магазине готовую дрянь взяла? Руки-то у тебя, видать, только под кисточки заточены, а настоящего дела не знают.
Инна в это время работала учителем рисования в местной школе, и Николай считал это отличным поводом для насмешек. За столом раздался смех. Евдокия Петровна довольно кивнула, наслаждаясь тем, как невестку в очередной раз задели.
— Это по рецепту моей мамы, — тихо ответила Инна, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Мамы! — тетушка Зинаида язвительно усмехнулась. — Рецепты у них... Огород надо чувствовать, а не по запискам жить! Ты бы лучше делом занялась, а то сидишь с унылым лицом, гостям аппетит портишь. Думаешь, лучше нас всех?
— Я думаю, что вам пора иметь совесть, — голос Инны прозвучал в наступившей тишине неожиданно четко.
Евдокия Петровна выронила ложку. В комнате стало так тихо, что было слышно мерное тиканье старых часов.
— Ты как разговариваешь со старшими? В моем доме! — Свекровь шагнула к ней, её взгляд был полон негодования.
— В нашем доме, мама, — раздался спокойный голос Виктора.
Он стоял на пороге, еще не сняв рабочую форму. Его взгляд был направлен на жену, которая сидела с прямой спиной, сжимая в руках свою голубую пиалу.
— Садись, Витя! — засуетилась тетушка Зинаида. — А мы тут твою жену уму-разуму учим, а то она у тебя совсем к жизни не приучена...
— Встали, — произнес Виктор. Его голос был негромким, но от него повеяло таким холодом, что гости за столом замерли.
— Что? — Николай застыл с рюмкой в руке.
— Я сказал: встали и вышли. Все. Сейчас же.
— Ты что, с ума сошел? — Евдокия Петровна подскочила к сыну. — Это же родная кровь! Зинаида тебя маленького на руках качала! Ты мать перед всей деревней позоришь!
— Это они нас позорят, мама. Тем, что превратили наш дом в проходной двор, а мою жену — в служанку. Я долго терпел, потому что уважаю тебя. Но я не позволю издеваться над Инной. Здесь больше не будет ни одного человека, который не умеет вести себя по-человечески.
Он решительно подошел к столу и начал убирать посуду, показывая, что праздник окончен.
— Собирайтесь. Я провожу вас до остановки. Автобус до райцентра через полчаса.
Тетушка Зинаида вскочила, её лицо перекосило.
— Ноги моей больше здесь не будет! Подкаблучник! Дуська, посмотри, кого ты вырастила! Тряпка!
Гости начали поспешно собираться, громко хлопая дверьми и бросая обидные слова. Евдокия Петровна стояла посреди кухни, прижимая руки к груди.
— Уйдут они — уйду и я! — крикнула она в лицо сыну. — Выбирай: или я, или эта твоя... художница!
— Мама, никто тебя не гонит, — Виктор осторожно коснулся плеча Инны. — Но больше таких сборищ здесь не будет. Это наш дом. И здесь будут уважать мою жену. Если ты не готова к этому, значит, мы будем жить по отдельности.
Свекровь посмотрела на них с глубокой обидой, развернулась и ушла в свою комнату, до упора притянув за собой дверь.
Наступило время тяжелого молчания. Евдокия Петровна объявила войну. Она перестала разговаривать с невесткой, демонстративно отказывалась от общего стола и при каждом удобном случае старалась задеть Инну резким жестом или взглядом. Инна в ответ только молчала, продолжая вести хозяйство и работать в школе. Голубая пиала теперь стояла в комнате молодых — Инна больше не рисковала оставлять её на виду.
Так прошла неделя. А потом пришла беда.
Однажды утром, когда Виктор был в дальней поездке, Инна услышала из комнаты свекрови странный, прерывистый звук. Это не было похоже на её обычное недовольное ворчание.
Инна осторожно постучала. Ответа не последовало. Она вошла и увидела Евдокию Петровну на полу. Та пыталась подняться, но спина её была скована острой болью, а лицо стало серым и безжизненным.
— Спина... — прошептала она, избегая взгляда невестки. — Не могу шевельнуться. Словно нож всадили.
Инна, несмотря на хрупкость, помогла свекрови перебраться на кровать. Вызвала фельдшера. Тот подтвердил — тяжелый приступ на фоне высокого давления. Лежать неподвижно, нужен постоянный уход.
Виктор вернуться сразу не мог. Инна осталась один на один со своей обидчицей. Евдокия Петровна поначалу пыталась проявлять характер — отворачивалась к стене, отказывалась от еды.
— Не нужно мне от тебя ничего. Родня приедет. Зинаида не бросит.
Она дрожащими руками набрала номер тетушки. Инна вышла в другую комнату, но в деревянном доме слова слышны отчетливо.
— Зина, плохо мне. Слегла. Виктор в рейсе, воды подать некому. Приедешь?
Голос из трубки был бодрым, но в нём не было ни капли сочувствия.
— Ой, Дуся, да ты что? У нас же огород, рук не хватает! И Коля приболел. Ты там держись, невестка же рядом, пусть отрабатывает свой хлеб. Всё, некогда мне, заходи как-нибудь потом.
Евдокия Петровна положила телефон на одеяло и долго смотрела в потолок. Потом набрала другим родственникам. И везде был один ответ: «заняты», «далеко», «сами болеем». Те самые люди, ради которых она выжимала все соки из Инны, исчезли в один момент.
Вечером Инна вошла в комнату с подносом.
— Евдокия Петровна, нужно поесть бульона. И принять лекарство.
Свекровь лежала неподвижно. Плечи её едва заметно подрагивали.
— Уходи, — глухо произнесла она. — Не надо мне твоей доброты. Смеешься, небось? Одна я осталась. Старая, глупая женщина.
Инна поставила поднос на тумбочку. Она могла бы припомнить всё. Могла бы сказать, как была права. Но она посмотрела на эту слабую, испуганную женщину и увидела в ней не врага, а человека, чей мир, построенный на фальшивом «одобрении родственников», рухнул.
Инна вышла и вернулась через минуту. В её руках была та самая голубая пиала, наполненная теплым настоем из трав.
— Повернитесь, мама, — мягко сказала Инна. — Никто над вами не смеется. Я просто хочу, чтобы вам стало легче.
Слово «мама» прозвучало в комнате как откровение. Евдокия Петровна медленно, преодолевая боль, повернулась. В её глазах стояли слезы.
— Зачем ты это делаешь? — хрипло спросила она. — Я же тебя со свету сживала. Ненавидела за то, что ты другая.
— Потому что мы одна семья, — ответила Инна, присаживаясь рядом. — Виктор вас любит. И я не хочу, чтобы он вернулся в дом, где царит вражда. Это не принесет счастья никому.
Она начала аккуратно кормить свекровь с ложечки. Евдокия Петровна ела и плакала. Эти слезы смывали годы предубеждений и ненужной гордости.
Ночью, когда Инна поправляла ей подушку, свекровь вдруг заговорила. Тихо, почти шепотом.
— Я ведь всю жизнь на людей оглядывалась, Инна... Всё боялась, что скажут в деревне. Чтобы стол был богаче, чтобы родня хвалила. Думала, это и есть жизнь. А вышло так, что родня рядом, только пока стол накрыт. А ты... ты городская, свободная. Ты себя не теряла, а я злилась, что у тебя это получается. Прости меня, дочка. Старая я дура, за чужим одобрением гналась, а своего счастья под носом не видела.
Инна осторожно сжала её руку.
— Всё в прошлом. Отдыхайте.
Прошло время.
Лето набрало полную силу. На веранде дома было свежо и пахло скошенной травой. За столом сидела вся семья. Виктор, вернувшийся из рейса, с аппетитом ел ягодный пирог, который испекла Инна.
А во главе стола сидела Евдокия Петровна. Она выглядела окрепшей и спокойной. К калитке подошла соседка, известная на всю деревню сплетница Никитична.
— Петровна! — крикнула она через забор. — Слыхала? К соседям невестка приехала, такая фифа городская, только кисточкой махать умеет! Прямо как твоя раньше была! Ох, наплачутся они с ней!
Евдокия Петровна медленно поставила свою любимую голубую пиалу на стол. Она поднялась, подошла к перилам веранды и громко ответила:
— Ты, Никитична, за своим домом следи. А Инна моя — золото. У неё руки золотые, а сердце еще чище. Она мне дочь родная, и если кто про неё худое скажет — будет со мной разговаривать. Ясно тебе?
Соседка, опешив от такого отпора, быстро зашагала прочь.
Евдокия Петровна вернулась на свое место. Она с улыбкой посмотрела на невестку и пододвинула к ней блюдо с пирогом.
— Инна, дочка, отрежь-ка мне еще кусочек. Уж больно знатный у тебя пирог вышел. Намного лучше, чем мой. Учишься ты быстро, молодец.
Инна улыбнулась. В доме царило спокойствие. Это был действительно их общий дом, где больше не нужно было защищаться, потому что в нём наконец-то поселилось взаимное уважение и любовь.
А как бы вы поступили на месте Инны? Смогли бы вы простить свекровь после стольких обид и ухаживать за ней в трудную минуту? Или гордость не позволила бы вам сделать первый шаг? Делитесь своим мнением в комментариях!