Вероника замерла посреди кухни, глядя на свою любимую кастрюлю. Крышка лежала криво, а по плите расплывалось масляное пятно. Но хуже всего был запах — резкий аромат лаврового листа, который Вероника терпеть не могла, зато обожала ее свекровь. Внутри всё сжалось от привычного, едкого раздражения: Лидия Сергеевна снова была здесь, пока хозяев не было дома. Она приходила «полить цветы», а заканчивалось всё полной ревизией шкафов, перестановкой банок с крупами и «улучшением» ужина. Вероника почувствовала, как к горлу подступает ком обиды: в собственной квартире она чувствовала себя гостьей, которой в любой момент могут указать на пыль под диваном.
Входная дверь хлопнула. Вероника даже не обернулась — она знала этот уверенный, тяжелый шаг.
— О, ты уже дома? — Лидия Сергеевна вошла в кухню, по-хозяйски поправляя полотенце на крючке. — А я тут супчик твой попробовала. Пресный, как вода из-под крана. Добавила зажарку и лаврушку, хоть вкус появился.
Она говорила это с такой обезоруживающей улыбкой, будто только что спасла семью от голода.
— Лидия Сергеевна, я же просила, — Вероника старалась говорить ровно, сдерживая эмоции. — У Паши изжога от жирной зажарки. И я не люблю лавровый лист. Зачем вы трогаете нашу еду?
Свекровь картинно всплеснула руками и опустилась на табурет, всем своим видом выражая оскорбленную добродетель.
— Вот так всегда. Стараешься, душу вкладываешь, а в ответ — одни претензии. У Пашеньки изжога не от зажарки, а от того, что ты его полуфабрикатами кормишь. Мать плохого не посоветует. И вообще, Вероника, посмотри на эти шторы.
Она кивнула на яркие, лимонного цвета занавески — гордость Вероники, купленные с первой премии. Этот желтый цвет был для нее символом уюта и радости.
— Что с ними не так? — устало спросила Вероника, опираясь поясницей о столешницу.
— Это же цыганщина! — безапелляционно заявила свекровь. — Сюда нужны плотные, бежевые портьеры. Я у себя в кладовке нашла отличные, почти новые, еще советского качества. Завтра принесу, перевесим. А эти тряпки — на дачу, грядки укрывать.
Вероника представила свою солнечную кухню, завешанную пыльными, тяжелыми шторами «советского качества», и поняла: это край.
— Не надо ничего приносить, — твердо сказала она. — Шторы останутся. И суп я сейчас вылью.
— Что?! — Лидия Сергеевна даже привстала. — Ты продукты переводить будешь? При живом муже, который пашет с утра до ночи? Ну, погоди, придет Павел, я ему расскажу, какая у него хозяйка экономная.
В этот момент в замке повернулся ключ. Пришел Павел. Он выглядел вымотанным: галстук сбит набок, под глазами тени. Он мечтал только об ужине и тишине, но прямо с порога попал на поле боя.
— Паша, слава богу! — Лидия Сергеевна бросилась к сыну, едва он успел разуться. — Скажи своей жене! Я ей помочь хочу, уюта добавить, суп вкусный сделала, а она нос воротит! Шторы мои брать не хочет, еду выливать собралась! Это неуважение к старшим, Павел!
Павел молча прошел на кухню, сел за стол и потер виски. Вероника стояла у плиты, скрестив руки на груди. Она больше не спорила и не оправдывалась. Она просто ждала. Ждала, чью сторону он примет на этот раз.
— Паш, она снова пересолила суп, — тихо сказала Вероника. — И хочет снять наши шторы.
— Не пересолила, а вкус придала! — перебила мать. — Ты посмотри на него, Паша! Он же отощал с твоей стряпней! Сынок, ну скажи ей! Почему я должна нервничать из-за ее капризов?
Павел поднял глаза. В них не было злости на жену, но и сочувствия к матери там тоже не было. Там была вселенская усталость человека, которого достали.
— Мам, — сказал он ровным голосом.
— Что «мам»? Я для вас стараюсь! Я жизнь прожила, я лучше знаю!
— Мам, хватит, — он слегка повысил голос, но это прозвучало весомее крика. — Мне это надоело.
— Что надоело? — опешила Лидия Сергеевна.
— Твои советы. Твоя помощь. И эти вечные разборки. Я прихожу домой отдыхать, а не работать судьей.
Он встал, подошел к вешалке в прихожей, порылся в кармане маминого пальто и достал оттуда связку ключей. Своих ключей, которые они дали ей «на всякий пожарный случай».
— Паша, ты что делаешь? — голос свекрови стал растерянным.
— Забираю ключи, мам. Пожара нет. Потопа тоже. А приходить сюда, когда нас нет, больше не надо.
— Ты... выгоняешь родную мать? Из-за штор? Из-за супа?
— Я не выгоняю. Я прошу не вмешиваться. У нас своя семья. Мы сами решим, что нам есть и чем окна завешивать. Если захотим совета — мы спросим. А пока — не надо.
Лидия Сергеевна перевела взгляд с сына на невестку. Она искала поддержки, ожидала, что сын сейчас одумается, извинится, но Павел стоял твердо, сжимая ключи в кулаке. Впервые за все годы он не пытался сгладить углы.
— Ну и живите как хотите, — бросила она, выхватывая пальто с вешалки. — В грязи и с невкусным супом! Ноги моей здесь больше не будет!
Дверь за ней захлопнулась громко, но не так драматично, как ей хотелось бы.
Павел вернулся на кухню и сел обратно на стул. В тишине было слышно, как гудит холодильник. Вероника подошла к нему, положила руку на плечо.
— Ты как?
— Нормально, — выдохнул он. — Есть хочу. Что там с супом?
— Есть невозможно, там лаврового листа больше, чем картошки. Давай пельмени сварю?
— Давай. Только без советов, ладно?
Вероника улыбнулась и достала из морозилки пачку пельменей.
Прошел месяц. Лидия Сергеевна слово сдержала — не приходила. Звонила раз в неделю, говорила сухо, только по делу, но в трубке больше не звучало нравоучений. А Вероника завела новую привычку: по вечерам она плотнее задергивала свои любимые желтые шторы. Теперь, когда сквозь них проходил свет уличных фонарей, кухня наполнялась мягким, теплым сиянием. Это был свет их личного, неприкосновенного мира, в который больше никто не входил без стука.