Стена в моей квартире была тонкой, как картон. Я узнала это в первую же ночь.
Сосед за стеной слушал радио. Не громко – но каждое слово пробивалось ко мне сквозь бетон и штукатурку, будто их вообще не существовало. Голос диктора, старая песня, шум помех. Потом шаги – тяжёлые, медленные, от окна к двери и обратно. Скрип кровати. Тишина.
Я лежала в темноте и думала: вот так теперь будет каждую ночь.
Мне было пятьдесят два года. Впервые в жизни я жила одна.
***
Квартиру эту я купила на деньги от продажи старой – той, в которой прошла вся моя жизнь. Тридцать лет в одних стенах. Десять – с Сергеем, потом двадцать без него. С Алисой, потом снова без.
Алиса уехала в Питер три года назад. Работа, карьера, своя жизнь. Она звонила раз в неделю, всегда по воскресеньям, всегда ровно в семь вечера. Разговоры были короткими и похожими друг на друга: «Как ты, мам?» – «Нормально, а ты?» – «Тоже. На работе завал. Ладно, целую».
Двадцать лет одна. Сама выбрала. Сергей уходил, умолял простить, стоял под дверью три ночи подряд. Я не открыла. Он ушёл к ней – и она его приняла. Последний раз я видела его восемь лет назад, на похоронах его матери. Мы кивнули друг другу издалека.
Когда Алиса уехала, квартира стала слишком большой. Три комнаты на одного человека – это как жить в музее собственного прошлого. Каждый угол напоминал: здесь стояла Алисина кроватка, здесь Сергей курил у окна, здесь мы встречали Новый год вчетвером с соседями. Соседи умерли. Сергей ушёл. Алиса выросла.
Я продала квартиру за три недели. Риелтор удивлялся – обычно столько времени уходит только на документы. Но я торопилась. Мне нужно было уехать.
Новое жильё нашлось в панельной девятиэтажке на окраине. Однушка на девятом этаже, тридцать восемь квадратных метров, окна на восток. Скрипучий лифт, обшарпанный подъезд, запах кошек на первом этаже. Зато тихо. Зато никого не знаю. Зато можно начать сначала.
Так я думала, пока не услышала радио за стеной.
Первый месяц я пыталась привыкнуть.
Сосед жил по своему расписанию, и оно никак не совпадало с моим. Я просыпалась в шесть – он ещё спал. Я ложилась в одиннадцать – он только начинал свой вечер. Радио включалось около полуночи и играло до двух-трёх ночи. Иногда классика, иногда эстрада семидесятых, иногда какие-то передачи, где люди звонили и рассказывали свои истории.
Я лежала в темноте и слушала чужую жизнь.
Шаги – он вставал и ходил по комнате. Шум воды – он шёл на кухню за чаем. Кашель – негромкий, приглушённый. Звон посуды. Скрип стула.
Я ни разу не видела его лица.
В подъезде мы не пересекались. Он выходил поздно утром, когда я уже давно была на работе. Возвращался неизвестно когда – я слышала только, как хлопала его дверь, когда уже лежала в постели.
Иногда я думала постучать. Попросить сделать радио тише. Но что-то останавливало. Может, понимание, что это станет первым шагом к знакомству. А знакомиться я не хотела. Ни с кем. Я приехала сюда, чтобы быть одной.
И была.
Два месяца я жила как тень. Работа в библиотеке – ту же должность удалось найти в районном филиале. Дорога домой. Магазин. Готовка. Книга. Сон. И его радио за стеной – единственный голос, который звучал в моей жизни, кроме голосов по телефону.
А потом я научилась ждать этих звуков.
Не знаю, когда это случилось. Наверное, в конце третьего месяца.
Я легла, как обычно, в одиннадцать. Закрыла глаза. За стеной было тихо.
Тишина длилась час. Потом два. Я открыла глаза и поняла, что не сплю. Прислушиваюсь. Жду.
Радио включилось около часа ночи. Заиграла старая песня – кажется, Пугачёва, что-то из её ранних. Я выдохнула. И только тогда поняла: я ждала этого звука. Мне нужно было услышать, что он там, за стеной. Что он живой.
Эта мысль меня напугала.
Двадцать лет я жила одна и гордилась этим. Мне никто не нужен. Я справляюсь. У меня есть дочь, работа, книги. Какое мне дело до соседа, которого я даже в лицо не видела?
Но ночь за ночью я ловила себя на том, что прислушиваюсь.
Его шаги – я узнавала их из любого шума. Тяжёлые, медленные, ставит ногу всей ступнёй, будто идёт по тонкому льду. Его кашель – сухой, с хрипотцой. Его голос – я услышала его один раз, когда он говорил по телефону. Низкий, негромкий. Он сказал: «Да, я понял. Спасибо».
Три слова. Я разобрала только три слова. Но мне хватило.
Я представляла его себе. Наверное, мой ровесник или чуть старше. Живёт один – больше никаких голосов из его квартиры я не слышала. Не спит по ночам – значит, что-то мучает. Или кто-то.
И тогда я начала разговаривать с ним.
Не вслух, конечно. В голове. Перед сном, когда включалось его радио, я мысленно говорила ему: «Привет. Как дела? Опять не спится?» Он, конечно, не отвечал. Но мне казалось, что отвечает. Что песня, которую он выбрал, – это его ответ. Что его шаги – это его способ сказать: «И мне не спится. Хорошо, что ты рядом».
Бред, конечно. Но этот бред помогал мне засыпать.
Алиса позвонила в начале февраля, через год после моего переезда.
Не в воскресенье – в среду. Не в семь – в одиннадцать ночи. Я схватила телефон, решив, что случилось что-то страшное.
– Мам, ты не спишь?
– Нет, – соврала я. Спала. Проснулась от звонка. – Что случилось?
– Ничего. Просто... – Она замолчала. – Хотела сказать. Мы с Димой расстались.
Дима был её молодым человеком последние три года. Программист, хорошая работа, вроде бы собирались жениться. Я видела его дважды – когда приезжала в Питер на Алисин день рождения. Вежливый, тихий, смотрел на неё влюблёнными глазами.
– Что произошло? – спросила я.
– Ничего. Он хороший. Просто... не моё.
Я знала этот тон. Так говорят, когда не хотят объяснять. Когда объяснения слишком сложные или слишком болезненные.
– Ты как?
– Нормально.
Мы помолчали. За стеной у соседа заиграло радио – какая-то передача, мужской голос читал письма слушателей.
– Это у тебя телевизор? – спросила Алиса.
– Нет, сосед.
– Громко.
– Стены тонкие.
– Может, переедешь ко мне? – вдруг предложила она. – В Питер. Квартира большая, хватит места. И... не знаю. Веселее будет.
Я закрыла глаза.
Веселее. Она думает, мне не хватает веселья. Она думает, я одинокая старуха в пустой квартире, которую нужно спасать от тоски.
– Спасибо, Алис. Я подумаю.
Мы обе знали, что это значит.
После звонка я долго лежала без сна. Радио у соседа всё играло. Какая-то женщина рассказывала, как нашла свою любовь в пятьдесят пять лет. «Никогда не поздно», – говорила она. «Главное – не бояться».
Я усмехнулась в темноте.
Не бояться чего? Того, что снова предадут? Что снова уйдут? Сергей научил меня одному: человек, которому ты доверяешь, может уйти в любой момент. Десять лет вместе – и одна ночь, чтобы всё разрушить.
Я научилась жить одна. Это было трудно, но я справилась. И теперь мне предлагают начать сначала? Довериться кому-то снова?
Нет. Спасибо. Я лучше буду слушать чужое радио через стену.
Слёзы потекли сами – я даже не заметила когда. Просто вдруг поняла, что плачу. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.
Но кто-то услышал.
Стук.
Три коротких удара в стену. Как будто кто-то постучал костяшками пальцев.
Я замерла.
Снова стук. Три удара. Потом пауза. Потом ещё два.
Я села в кровати. Сердце колотилось.
Это он. Сосед. Он слышал, что я плачу. И он постучал.
Я не знала, что делать. Ответить? Как? Что это значит – три и два удара?
Руки сами потянулись к стене. Я положила ладонь на холодную штукатурку.
И постучала в ответ.
Три раза.
Тишина.
Потом – его стук. Три раза.
И радио вдруг выключилось.
Я сидела в темноте и не понимала, что только что произошло. Но одно знала точно: в эту ночь я не была одна.
***
Утром я чувствовала себя глупо.
Что это было? Перестукивание через стену, как в тюремной камере? Он услышал, что я плачу, и решил... что? Успокоить? Проверить?
Я вышла из квартиры раньше обычного, надеясь столкнуться с ним на лестнице. Но площадка была пустой. Его дверь – обычная, деревянная, обитая дерматином, – молчала.
На работе я не могла сосредоточиться. Раскладывала книги не по тем полкам, путала карточки, отвечала невпопад. Коллеги смотрели странно, но не спрашивали. Мы не были близки – я работала здесь всего год и не стремилась к дружбе.
Вечером я вернулась домой и остановилась у его двери.
Постоять и пойти дальше. Постоять и позвонить. Постоять и...
Под его дверью лежал листок.
Обычный тетрадный листок в клетку, сложенный пополам. На нём – крупным почерком, немного корявым, как будто человек давно не писал от руки:
«Вы в порядке?»
Три слова. Как тогда, по телефону.
Я подняла листок. Руки чуть дрожали.
Он не знает, как меня зовут. Не знает, как я выгляжу. Но слышал, что я плачу. И спросил, в порядке ли я.
Двадцать лет никто не спрашивал меня об этом так – просто, без ожидания подробностей, без желания влезть в мою жизнь. Просто: ты в порядке?
Я зашла в свою квартиру. Села за стол. Нашла блокнот с рецептами – единственную бумагу под рукой.
«Да. Спасибо, что спросили».
Сложила листок. Вышла. Положила под его дверь.
И только потом поняла: я ответила. Я сделала следующий шаг.
Переписка продолжалась две недели.
Записки под дверью. Простые, короткие. Мы не представлялись – как будто имена были не важны. Он писал:
«Радио вас не беспокоит?»
Я отвечала:
«Уже нет. Привыкла».
Он:
«Я плохо сплю. Радио помогает».
Я:
«Понимаю. У меня книги».
Он:
«Что читаете?»
Я:
«Сейчас – Улицкую. А вы?»
Он:
«Не читаю. Слушаю».
Мы ни разу не заговорили. Ни разу не столкнулись. Он по-прежнему выходил позже, возвращался позже. Я по-прежнему слышала его жизнь через стену.
Но теперь это было другое. Теперь я знала: он тоже слышит меня. И я ему не безразлична.
Странное чувство – быть связанной с человеком, которого никогда не видел. Знать о нём только по звукам. Шаги – значит, встал. Вода – значит, на кухне. Радио – значит, не спится. Тишина – значит, уснул.
Я ловила себя на том, что тороплюсь домой. Не для того, чтобы проверить записку – хотя и это тоже. А чтобы снова услышать его. Убедиться, что он там.
В конце второй недели записка была длиннее обычного:
«Меня зовут Григорий. Григорий Михайлович. Я хотел познакомиться раньше, но не решался. Простите».
Я стояла у своей двери и перечитывала эти строки.
Григорий. Григорий Михайлович. Теперь у шагов было имя.
Я написала в ответ:
«Вера. Вера Дмитриевна. Мне тоже было страшно. Давайте просто продолжим».
И мы продолжили.
Зинаида Петровна жила этажом ниже – маленькая сухонькая женщина за семьдесят, с любопытными глазами и неутомимой потребностью знать всё обо всех.
Я столкнулась с ней на лестнице через месяц после начала нашей переписки с Григорием.
– Здравствуйте, Верочка! – она единственная звала меня так. – Как поживаете?
– Хорошо, спасибо.
– Одна всё? – она понизила голос. – Мужа нет?
– Нет.
– Ох... – она покачала головой. – Тяжело одной. Знаю, знаю. Сама пятнадцать лет вдовствую.
Я кивнула, пытаясь пройти мимо.
– А сосед ваш – тоже один! – вдруг сказала она. – Григорий Михайлович. Хороший мужчина, тихий. Жена у него умерла, давно уже. И сын... – она снова понизила голос, – сын погиб. В армии.
Я остановилась.
– Погиб?
– Да. Несчастный случай какой-то, толком не знаю. Он не рассказывает. Но вижу – тяжело ему. По глазам вижу.
Она смотрела на меня с тем особым выражением, которое бывает у людей, коллекционирующих чужие несчастья. Не злым – скорее жадным.
– Спасибо, что сказали, – я пошла дальше.
– Может, подружитесь? – крикнула она вслед. – Оба одинокие, чего ж...
Я не ответила.
Жена умерла. Сын погиб. Вот почему радио по ночам. Вот почему тяжёлые шаги, будто каждый даётся с трудом.
Вечером я долго сидела перед чистым листком. Не знала, что написать.
«Григорий Михайлович, мне соседка сказала...» – нет. Глупо.
«Григорий Михайлович, я хочу...» – что? Что я хочу?
Я хотела увидеть его. Наконец. Увидеть лицо того человека, чьи шаги я слушала каждую ночь целый год.
Но не решилась написать.
Он написал первым.
«Вера Дмитриевна. Мы переписываемся месяц. Может, пора познакомиться? Я приглашаю вас на чай. Завтра, если вам удобно. Постучу три раза – значит, жду».
Три раза.
Наш код. Наш тайный язык.
Я написала:
«Я приду».
Он открыл дверь на первый стук.
Я не знала, чего ожидала. Может, кого-то похожего на Сергея – он всегда был моей точкой отсчёта для всех мужчин. Может, старика с потухшими глазами.
Он не был похож ни на кого.
Григорий Михайлович Ларин, пятьдесят семь лет. Высокий – пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Широкий в плечах, но как будто ссутуленный, сжавшийся, словно пытался занимать меньше места. Волосы тёмные с серебром на висках. Лицо – обычное мужское лицо, ничего примечательного, но взгляд...
Глаза у него были как у собаки, которую однажды сильно ударили и которая теперь ждёт удара снова.
– Вера Дмитриевна, – он отступил, пропуская меня. Голос тот самый – низкий, с хрипотцой. – Проходите.
Его квартира была зеркальной копией моей. Та же планировка, тот же метраж. Но обстановка совсем другая. У меня – книги везде, на полках, на столе, на подоконнике. У него – пустота. Минимум мебели, минимум вещей. Как будто он так и не распаковался после переезда.
Или как будто готов уехать в любой момент.
На стене висела одна фотография. Молодая женщина с тёплой улыбкой.
– Лена, – сказал он, заметив мой взгляд. – Жена.
– Красивая.
Он кивнул.
Мы прошли на кухню. Она была ещё меньше моей – тот же размер, но заставленная какими-то инструментами, деталями, железками. На столе – разобранный тостер.
– Я чиню технику соседям, – объяснил он. – Списали по здоровью два года назад. Спина. Руки занять надо, иначе с ума сойдёшь.
– Понимаю.
Он поставил чайник. Движения точные, экономные, никаких лишних жестов.
Мы сели друг напротив друга. Я смотрела на его руки – большие, с мозолями на пальцах, с тёмными пятнами машинного масла, которые не отмываются никаким мылом.
– Странно, – сказал он. – Год жили рядом. И только теперь.
– Да.
– Я хотел раньше. Но...
– Я тоже.
Он посмотрел на меня – прямо, внимательно.
– Почему вы плакали тогда? В ту ночь?
Я могла соврать. Сказать: ничего особенного. Сказать: показалось.
Но он спросил – просто, как тогда, в записке. Без желания влезть, без любопытства. Просто хотел знать.
– Дочь позвонила, – сказала я. – Рассталась с женихом. Предложила мне переехать к ней. Чтобы было веселее.
– И вы обиделись?
– Нет. Я испугалась.
Он ждал.
– Она думает, что я одинокая несчастная старуха, – сказала я. – И... наверное, она права. Двадцать лет одна. Сама выбрала. Думала, что справляюсь. А потом она позвонила, и я поняла – не справляюсь. Просто притворяюсь.
Он налил чай. Протянул мне чашку.
– Я тоже притворяюсь, – сказал он. – Десять лет уже. С тех пор, как Лена умерла.
– Мне соседка сказала. Зинаида Петровна.
Он невесело усмехнулся.
– Она всем рассказывает. Половину придумывает. Но про Лену – правда. И про Павла.
– Сын?
Он кивнул.
– Если не хотите – не говорите, – быстро добавила я.
– Хочу, – он смотрел в свою чашку. – Странно, но хочу. Впервые за восемь лет – хочу рассказать.
И он рассказал.
Лена умерла от рака. Быстро – от диагноза до конца прошло четыре месяца. Григорий был рядом до последнего дня. Держал её за руку, когда она уходила.
Павлу тогда было восемнадцать. Он только окончил школу, собирался в институт.
– Я сказал ему: иди в армию, – голос Григория был ровным, но я видела, как побелели костяшки пальцев на чашке. – Как все. Отслужишь – потом учёба. Мужиком станешь.
Павел послушался. Ушёл служить. Через год пришла похоронка.
– Несчастный случай, – сказал Григорий. – Так написали. Учебные стрельбы. Рикошет.
Он замолчал.
Я не знала, что сказать. Все слова казались глупыми, пустыми.
– Я мог его отмазать, – сказал он. – Связи были. Знакомый в военкомате. Но я сказал: иди служи. Как все. Я же отслужил, и ничего.
Он поднял глаза.
– Я его убил, Вера Дмитриевна. Своими руками.
– Нет, – сказала я. – Нет. Это не вы.
– Если бы он не пошёл в армию – был бы жив.
– Если бы много чего. Мы не знаем. Никто не знает.
Он покачал головой.
– Я знаю. Каждую ночь знаю. Поэтому и не сплю.
Я протянула руку и положила её на его ладонь. Он вздрогнул, но не отстранился.
– Григорий Михайлович. Я двадцать лет ненавидела мужа за то, что он ушёл. Винила его во всём. В том, что дочь выросла без отца. В том, что я осталась одна. В том, что боюсь людей.
Он слушал.
– А потом поняла: это не он. Это я. Я не отпустила его, когда он просил прощения. Я не простила, хотя могла. Я выбрала ненависть, потому что так было проще.
– Это не одно и то же.
– Нет. Не одно. Но похоже. Вина – она съедает. Изнутри. Не важно, за что.
Он молчал. Смотрел на мою руку, лежащую на его руке.
– Я не знаю, как перестать, – сказал он наконец.
– Я тоже не знаю. Но может, вместе... проще?
Он поднял голову. И впервые за весь вечер – улыбнулся.
Не широко, не радостно. Просто уголки губ чуть дрогнули.
– Может быть.
Мы сидели на его кухне до позднего вечера. Пили чай, потом ещё чай. Он показал мне тостер, который чинил. Я рассказала про библиотеку, про Алису, про книги. Он слушал так, будто это было самое интересное, что он слышал за много лет.
Когда я собралась уходить, он проводил меня до двери.
– Спасибо, что пришли.
– Спасибо, что позвали.
Я уже вышла на площадку, когда он сказал:
– Вера Дмитриевна. Я буду стучать. Каждую ночь. Три раза. Это будет значить: я здесь. Всё хорошо.
Я обернулась.
– А я буду отвечать.
Он кивнул.
Дверь закрылась.
Я стояла на площадке и улыбалась.
***
Месяц пролетел как один день.
Мы виделись почти каждый вечер. То у него, то у меня. Пили чай, разговаривали. Иногда просто молчали – и это молчание было уютным, как старое одеяло.
Он чинил мне утюг, который барахлил с прошлого года. Я принесла ему банку своего компота – яблоки с корицей, рецепт ещё от мамы.
– Вкусно, – сказал он, попробовав. – Очень.
– У меня на балконе целая батарея банок. Закатываю каждую осень.
– Для кого?
Я замялась. Действительно – для кого? Алиса компоты не любила. Соседям я раньше не давала. Привычка, оставшаяся от той жизни, когда было для кого готовить.
– Не знаю, – призналась я. – Привычка.
– Можно мне ещё?
И я дала ему ещё. И ещё. Три банки за неделю – он пил компот вместо чая и говорил, что это напоминает ему детство.
По ночам мы по-прежнему стучали. Три удара – «я здесь». Три в ответ – «и я».
Иногда я слышала, как он ходит по комнате. Радио уже не играло так часто – только когда совсем не спалось. Теперь чаще была тишина. Хорошая тишина – не пустая, а наполненная.
Алиса позвонила в начале апреля.
– Мам, у тебя голос другой.
– Какой?
– Не знаю. Живой.
Я рассмеялась.
– Это плохо?
– Это хорошо. Просто непривычно. Что случилось?
Я рассказала ей про Григория. Не всё – только то, что познакомилась с соседом. Что он хороший человек. Что мы общаемся.
– Познакомилась с соседом? – Алиса явно была в шоке. – Ты? С соседом?
– А что такого?
– Мам. Ты двадцать лет со мной общалась через силу. А тут – сосед.
Она была права. Это было странно. Это было непохоже на меня.
Но это было правдой.
– Он другой, – сказала я. – Не знаю, как объяснить.
– Не надо объяснять. Я рада.
После звонка я сидела и думала: что происходит?
Два месяца назад я была уверена, что проживу так до конца. Одна, в своей квартире, со своими книгами и своим одиночеством. И мне было нормально.
А теперь я ждала вечера, чтобы увидеть Григория. Ждала ночи, чтобы услышать его стук. Ждала утра, чтобы найти его записку под дверью – он по-прежнему иногда писал, хотя мы виделись каждый день.
«Доброе утро. Сегодня хорошая погода. Может, прогуляемся?»
Мы гуляли. По набережной, по парку, по старому району, где он вырос. Он показывал мне дом, в котором жил с Леной. Школу, куда ходил Павел. Кладбище, где они оба лежат.
У могил мы стояли долго. Он молчал, я тоже. Потом он сказал:
– Спасибо, что пошли со мной.
– Спасибо, что взяли.
Обратно мы шли медленно. Он держал меня под руку – просто, естественно, как будто делал это всегда.
Я не отдёрнулась.
В мае я упала.
Глупость, неловкость – потянулась за банкой на верхней полке, голова закружилась, и я полетела вниз. Успела выставить руку, но всё равно ударилась сильно – бедром о табуретку, затылком о пол.
Лежала на кухне и не могла встать.
Боль была такой, что в глазах темнело. Я попыталась позвать на помощь, но голос не слушался – только хрип.
Телефон остался в комнате.
Я лежала и думала: вот так и умирают. Одинокие люди в своих квартирах. Лежат на полу, пока кто-нибудь не заметит, что из-под двери плохо пахнет.
А потом услышала стук.
Три удара. Наш код.
Григорий. Он слышал падение.
Я попыталась крикнуть – получился только стон.
Ещё стук. Громче.
– Вера Дмитриевна! – его голос, приглушённый стеной. – Вы в порядке?
Я не могла ответить.
Тишина. Потом – шаги на лестничной площадке. Стук в дверь.
– Вера Дмитриевна! Откройте!
Не могу. Не могу встать.
Треск. Удар. Ещё удар.
Дверь вылетела с петель – он просто выбил её плечом. Как в кино, только страшнее.
Он влетел на кухню, увидел меня на полу и – замер. На одну секунду, не больше. А потом был рядом, на коленях, проверял пульс, дыхание.
– Жива. Слава богу. Скорую вызываю.
– Не надо, – прохрипела я. – Просто встать помоги.
– Вы не можете знать, что сломано.
– Ничего не сломано. Голова закружилась. Глупость.
Он не послушал. Вызвал скорую. Сидел рядом, держал мою руку, пока они ехали.
Скорая приехала через двадцать минут. Осмотрели, ощупали. Ничего не сломано – только ушиб бедра и лёгкое сотрясение. Предложили госпитализацию, я отказалась. Строгий постельный режим три дня, покой, обезболивающее при необходимости.
Врачи уехали. Григорий остался.
– Дверь, – сказала я. – Ты сломал мне дверь.
– Починю.
– И замок.
– И замок.
Он действительно починил – к вечеру дверь висела на месте, замок работал. Ещё он приготовил ужин – яичницу с помидорами, простую и вкусную. Накормил меня в постели. Убрал посуду.
Когда стемнело, он собрался уходить.
– Останься, – вдруг сказала я.
Он остановился у двери.
– Не так, – я почувствовала, что краснею. – Просто... не хочу одна. После сегодняшнего.
Он кивнул.
Он спал в кресле – притащил его из комнаты и поставил рядом с моей кроватью. Я предлагала диван, он отказался. «Мне так удобнее», – сказал он. «Если что – сразу услышу».
Я засыпала, глядя на его силуэт в темноте.
Впервые за двадцать лет – рядом с кем-то.
Три дня он не уходил.
Приносил еду, менял компрессы на моём бедре, читал мне вслух – оказалось, он знал много стихов наизусть. Пушкин, Есенин, Блок. Его голос – низкий, с хрипотцой – делал стихи живыми.
На третий день я уже вставала. Ходила по квартире, опираясь на его руку.
– Спасибо, – сказала я. – За всё.
– Не за что.
– Ты спас мне жизнь.
Он покачал головой.
– Нет. Просто услышал. И пришёл.
– Это и есть – спасти.
Он посмотрел на меня – долго, внимательно.
– Вера. Можно без отчества?
– Можно.
– Вера. Ты мне тоже жизнь спасла. Я не понимал этого раньше. Но теперь понимаю.
– Я ничего не делала.
– Делала. Ты стучала в ответ. Ты писала записки. Ты пришла на чай. Ты слушала. Ты... ты была рядом. Впервые за восемь лет – кто-то был рядом.
Он взял мою руку. Его ладонь была тёплой, шершавой от мозолей.
– Я не знаю, что это, – сказал он. – Дружба, или... не знаю. Но я не хочу это потерять.
– И я.
Мы стояли посреди моей кухни, держась за руки, как подростки.
Мне было пятьдесят три года. Ему – пятьдесят семь.
И мы оба чувствовали себя так, будто нам по семнадцать.
***
Лето было тёплым.
Мы гуляли каждый день – утром, пока не жарко. По парку, по набережной, по окраинам города. Григорий знал много мест, о которых я никогда не слышала – заброшенную усадьбу на окраине, старый мост через речку, яблоневый сад, который когда-то был колхозным.
– Мы с Леной сюда ездили, – сказал он, когда мы стояли среди старых яблонь. – На велосипедах. Яблоки собирали.
– Расскажи о ней.
И он рассказывал. О том, как они познакомились – в институте, на танцах. Как она смеялась, когда он неуклюже пригласил её. Как они поженились через год после выпуска. Как родился Павел.
– Она была лучше меня, – говорил он. – Терпеливее. Добрее. Я злился, срывался, а она – никогда. Всегда находила слова.
– Ты скучаешь?
– Каждый день.
Он помолчал.
– Но по-другому скучаю теперь. Раньше – как по воздуху. Без неё не мог дышать. А теперь – как по старому другу. Помню, люблю, но могу жить дальше.
Я взяла его за руку.
– Это хорошо.
– Это ты, – он посмотрел на меня. – Ты научила меня.
– Я ничему не учила.
– Учила. Ты показала, что можно жить одной и не умереть. Ты двадцать лет была одна. И выжила. И осталась человеком.
Я усмехнулась.
– Не знаю, осталась ли.
– Осталась. Я вижу.
Мы гуляли до обеда, потом возвращались, обедали вместе – то у него, то у меня. После обеда – каждый к себе: я читала или работала с учениками (репетиторство оставалось, несколько детей из соседних домов), он чинил технику или просто отдыхал.
Вечером – снова вместе.
Мы не говорили о том, что это. Не вешали ярлыки. Просто были рядом.
Алиса приехала в августе – неожиданно, без предупреждения. Позвонила с вокзала: «Мам, я в городе. Можно к тебе?»
Я растерялась.
– Конечно. Приезжай.
Она приехала через час. Выглядела уставшей, осунувшейся.
– Что случилось? – спросила я.
– Ничего. Отпуск взяла. Захотела тебя увидеть.
Мы обнялись. Впервые за долгое время – крепко, как раньше, когда она была маленькой.
– Мам, – она отстранилась и посмотрела на меня. – Ты правда изменилась. Глаза другие.
– Глаза те же.
– Нет. Раньше – как окна с задёрнутыми шторами. А теперь – открытые.
В дверь постучали.
Три раза.
Григорий. Пришёл, как обычно, к вечеру.
Алиса посмотрела на меня.
– Сосед?
– Да.
Я открыла дверь.
Он стоял на пороге с банкой компота в руках – моего компота, того, что я давала ему месяц назад.
– Пустую вернуть, – сказал он. – И спросить, может...
Он увидел Алису и замолчал.
– Григорий, это моя дочь. Алиса.
Он кивнул.
– Очень приятно.
– Мне тоже, – Алиса смотрела на него изучающе. – Мама много рассказывала.
Он поднял бровь.
– Правда?
Повисла пауза. Неловкая, тяжёлая.
– Заходи, – сказала я. – Чай будем пить.
Он зашёл.
Алиса осталась на три дня.
Первый день она присматривалась – к Григорию, ко мне, к тому, как мы общаемся. Я видела её взгляды: внимательные, настороженные.
На второй день она отвела меня в сторону.
– Мам. Что между вами?
– Дружба.
– Просто дружба?
Я задумалась.
– Не знаю. Наверное, больше. Но мы не говорим об этом.
– Почему?
– Потому что... не знаю. Страшно. Мне пятьдесят три, Алис. Ему – почти шестьдесят. Какая любовь?
Алиса фыркнула.
– Какая любовь? Обычная. Нормальная. Мам, ты что – думаешь, после пятидесяти нельзя?
– Я двадцать лет думала, что после тридцати нельзя.
Она помолчала.
– Я знаю. Из-за папы.
Я вздрогнула. Мы почти никогда не говорили о Сергее. Это была закрытая тема.
– Я долго злилась на него, – сказала Алиса. – За то, что ушёл. За то, что ты осталась одна. За то, что ты стала... такой.
– Какой?
– Закрытой. Холодной. Будто в скорлупе.
Я опустила глаза.
– Но потом поняла, – продолжала Алиса. – Это не он. Это ты выбрала. Спрятаться. Не рисковать. И я тебя понимаю, правда. После такого – страшно.
– Очень.
– Но, мам... Посмотри на себя сейчас. Ты другая. Ты... живая. Впервые за много лет.
Я подняла глаза.
– И это из-за него, – сказала Алиса. – Из-за этого Григория. Я вижу, как ты на него смотришь. Как ждёшь, когда он придёт. Как улыбаешься, когда слышишь его голос.
– Ты преувеличиваешь.
– Ничего не преувеличиваю. Мам, ты влюбилась.
Это слово – влюбилась – ударило меня как пощёчина.
– Я не...
– Влюбилась. И это нормально. И это хорошо.
Она обняла меня.
– Только не спрячься снова. Пожалуйста.
Я кивнула.
Она уехала на следующий день.
После её отъезда я долго сидела одна.
Влюбилась.
Это было так странно – это слово, применённое ко мне. Я не влюблялась с двадцати четырёх лет. С того момента, как встретила Сергея на свадьбе подруги. Почти тридцать лет назад. Другая жизнь, другая я
Вечером Григорий пришёл как обычно. Мы пили чай, молчали. Потом он сказал:
– Дочь у тебя хорошая.
– Знаю.
– Она меня допрашивала.
Я подняла глаза.
– Что?
– Вчера. Когда ты ходила в магазин. Спрашивала, какие у меня намерения.
Я застонала.
– Господи.
– Не переживай. Я ответил честно.
– И что ты ответил?
Он посмотрел на меня – прямо, серьёзно.
– Что не знаю. Что боюсь. Что не хочу потерять то, что есть. Но и хочу большего.
Я молчала.
– Вера, – он взял мою руку. – Я не умею говорить красиво. Не умею ухаживать. Лена была единственной женщиной в моей жизни, и она меня выбрала сама, я только кивнул.
Он сглотнул.
– Но я знаю одно. С тобой мне хорошо. Впервые за восемь лет – хорошо. Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Хочу засыпать и слышать, как ты дышишь. Хочу... не знаю... состариться вместе. Если ты позволишь.
Я смотрела на него – на этого большого, неловкого, израненного человека. На его глаза – уже не собачьи, уже не ждущие удара. Живые.
– Я боюсь, – сказала я.
– Я тоже.
– Я не умею... быть с кем-то. Двадцать лет – одна.
– Я научу. Ты научишь. Вместе как-нибудь.
– А если не получится?
– Тогда хотя бы попробуем.
Я молчала. Сердце колотилось так, что я слышала его стук.
– Да, – сказала я. – Попробуем.
Он улыбнулся.
И обнял меня.
***
Осень пришла незаметно.
Мы не переезжали друг к другу – зачем? Жили в соседних квартирах, видели друг друга каждый день. Иногда он ночевал у меня, иногда я у него. Чаще – каждый в своей кровати, но с открытой дверью между квартирами.
Мы сделали проход. Григорий прорубил стену – там, где она была тоньше всего. Небольшой проём, как арка. Теперь можно было ходить из квартиры в квартиру, не выходя на площадку.
Соседи судачили, конечно. Зинаида Петровна рассказывала всем, что у нас «роман». Я не отрицала. Григорий только плечами пожимал.
– Пусть говорят. Мне всё равно.
И мне было всё равно. Впервые в жизни – наплевать на чужое мнение.
В сентябре мы поехали на кладбище вместе.
Он – к Лене и Павлу. Я – к маме, которая лежала на том же кладбище, в другом конце.
У могилы Лены он долго молчал. Потом сказал:
– Лена, это Вера. Я тебе про неё рассказывал.
Я не знала, что он рассказывал. Но почувствовала – это важно. Для него.
Потом мы пошли к могиле Павла.
Фотография на памятнике – молодой парень в военной форме. Похож на Григория, но мягче. С маминой улыбкой.
– Павел, – сказал Григорий. – Я... я перестаю себя винить. Потихоньку. Вера говорит – ты бы не хотел, чтобы я так жил. И она права. Ты бы не хотел.
Он замолчал.
Я взяла его за руку.
– Прости, если можешь, – сказал он. – Я не забуду. Никогда. Но попробую жить. Для неё. Для себя. Для тебя.
Мы стояли у могилы ещё долго.
Когда уходили, Григорий обернулся и сказал:
– До свидания, сынок.
Впервые за восемь лет – не «прощай».
В октябре Алиса позвонила с новостью: она выходит замуж.
Не за Диму – за другого, с которым познакомилась на работе. Встречаются три месяца, он сделал предложение, она согласилась.
– Мам, я понимаю, что быстро, – сказала она. – Но я знаю, что это он. Просто знаю.
Я улыбнулась в трубку.
– Я рада.
– Правда? Ты не будешь говорить, что мы торопимся?
– Не буду. Иногда – просто знаешь.
– Откуда такая мудрость?
Я посмотрела на Григория, который сидел напротив и читал газету.
– От жизни.
Свадьба была назначена на декабрь. Мы поехали в Питер вместе – Григорий и я. Он волновался, как подросток.
– А если ей не понравлюсь? Её мужу, родственникам?
– Понравишься. А если нет – мне плевать.
Он засмеялся.
– Когда ты стала такой смелой?
– Когда перестала бояться.
Свадьба была скромной – только близкие. Алиса светилась, её Андрей смотрел на неё влюблёнными глазами. Я вспомнила, как Сергей смотрел на меня так же – когда-то давно.
После церемонии Алиса подошла ко мне.
– Мам. Спасибо, что приехала. Что с Григорием Михайловичем.
– Спасибо, что пригласила.
– Я вижу, как он на тебя смотрит. Как папа когда-то.
Я вздрогнула.
– Нет. По-другому.
– По-другому?
– Папа смотрел на меня, как на приз. Который выиграл. А Григорий смотрит, как на... не знаю. На что-то важное. Хрупкое. Что нужно беречь.
Алиса кивнула.
– Это лучше.
– Намного.
Мы обнялись.
– Мам, – она шепнула мне на ухо. – Ты же знаешь, что я тебя люблю?
Слёзы навернулись на глаза.
– Знаю. И я тебя.
Мы вернулись домой после Нового года.
***
Февраль.
Ровно два года с тех пор, как я переехала в эту квартиру.
Два года, которые изменили всё.
Я сидела на кухне – своей кухне, но теперь она была нашей. Григорий заваривал чай. Радио тихо играло – старые песни, как тогда, в первую ночь.
– Помнишь? – спросил он.
– Что?
– Эту песню. Она играла, когда я первый раз постучал.
Я прислушалась. Действительно – та самая. Пугачёва, что-то из её ранних.
– Помню.
Он сел напротив. Протянул мне чашку.
– Два года.
– Два года.
– Много изменилось.
Я оглядела кухню. Наши чашки – его большая, с отколотым краем, моя – с цветочками. Наши фотографии на стене – он повесил, я разрешила. Лена, Павел, Алиса. Теперь ещё и мы вдвоём – снимок с Алисиной свадьбы.
– Много, – согласилась я.
Он взял мою руку.
– Вера. Я хочу кое-что сделать.
– Что?
Он встал, подошёл к стене – к той самой стене, которая когда-то нас разделяла. Теперь в ней был проём, арка.
И постучал. Три раза.
Я улыбнулась. Встала, подошла.
И постучала в ответ. Три раза.
Наш код. Наш язык.
– Я здесь, – сказал он.
– И я.
– Всегда?
Я посмотрела ему в глаза. Тёплые, живые. Больше не собачьи.
– Всегда.
Он обнял меня. Крепко, как тогда, когда я упала. Как тогда, когда я впервые сказала «да».
За окном шёл снег. Радио пело старую песню. На плите закипал чайник.
Стена между нами давно исчезла. Или, может, она просто стала другой – не преградой, а напоминанием. О том, как всё начиналось. О том, что нас нашло.
Я думала: вот так бывает. Живёшь двадцать лет одна. Думаешь, что так и будет до конца. А потом – стук в стену. Три удара. И всё меняется.
Григорий отстранился, посмотрел на меня.
– О чём думаешь?
– О том, как хорошо, что ты постучал.
Он усмехнулся.
– Я тоже думал об этом. Много раз.
– И что думал?
– Что если бы не постучал – ничего бы не было. И я бы так и сидел один, со своим радио и своей виной.
– А теперь?
– А теперь – ты рядом. И мне не страшно.
Мне тоже не было страшно.
Впервые за тридцать лет.
Мы пили чай. Потом ужинали – вместе, как каждый вечер. Потом смотрели какой-то фильм по телевизору, который Григорий починил и принёс из чьей-то квартиры.
Потом – спать.
Я лежала в темноте и слушала. Его дыхание рядом – ровное, спокойное. Тишина за окном. Где-то далеко гудел лифт.
И – стук.
Три удара. Совсем тихих. Костяшками пальцев по спинке кровати.
Я улыбнулась в темноте.
И постучала в ответ.
Три раза.
Наш язык. Наш мир. Наше «я здесь».
Тишина – самый громкий звук, думала я когда-то.
Теперь я знала: это не так.
Самый громкий звук – это стук в стену. Три удара. Когда кто-то слышит, что тебе плохо. И отвечает.
***
Утром я проснулась первой.
За окном – серое февральское небо. Снег закончился, но всё ещё было пасмурно.
Григорий спал, повернувшись ко мне лицом. Во сне он выглядел моложе – лоб разгладился, губы чуть приоткрыты. Как будто ему снится что-то хорошее.
Я тихо встала, чтобы не разбудить. Пошла на кухню, поставила чайник.
На столе лежала записка. Григорий оставил её вчера – наверное, пока я была в душе.
«Вера. Спасибо за два года. За каждый день. За каждую ночь. За каждый стук в стену. Я не знаю, что будет дальше. Но знаю, что хочу быть рядом. Всегда. Г.»
Я перечитала записку трижды.
Потом сложила и положила в карман халата.
Чайник закипел. Я заварила чай – ему покрепче, себе послабее. Достала хлеб, масло, сыр. Обычный завтрак, обычное утро.
И всё же – необычное.
Потому что он был здесь. За стеной, которой больше не существовало.
– Доброе утро, – его голос, ещё сонный.
Я обернулась. Он стоял в дверях кухни – в моём халате (его остался в соседней квартире), с помятым лицом, с торчащими волосами.
Я улыбнулась.
– Доброе.
– Почему не разбудила?
– Ты хорошо спал.
Он подошёл, обнял меня сзади.
– Я всегда хорошо сплю. Когда ты рядом.
Мы стояли так, обнявшись, на нашей общей кухне. За окном пасмурно, но в доме – тепло. И радио тихо играет. И компот в банках на балконе. И вся жизнь – впереди.
Или не вся.
Но хватит. Нам обоим – хватит.
– Григорий.
– Да?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что постучал.
Он усмехнулся.
– Спасибо, что ответила.
Мы позавтракали. Потом оделись. Потом вышли на улицу – гулять, как каждое утро.
Снег снова начал падать. Лёгкий, пушистый. Григорий взял меня под руку.
Мы шли по нашему двору, мимо нашего подъезда, мимо окон нашей квартиры – двух квартир, ставших одной.
И я думала: вот так это бывает. Счастье приходит, когда не ждёшь. Стучит в стену, оставляет записки под дверью, чинит тебе утюг и кормит компотом.
Я больше не боялась.
Двадцать лет страха – и один стук в стену. Три удара.
Этого оказалось достаточно.
Мы дошли до парка. Сели на скамейку – ту самую, на которой впервые сидели вместе. Полгода назад. Или вечность.
– О чём думаешь? – спросил Григорий.
– О стенах.
– Каких?
– Которые мы строим. Вокруг себя. Чтобы не пускать никого.
Он кивнул.
– У меня тоже были. Высокие. Толстые. Бетонные.
– И что с ними стало?
Он посмотрел на меня.
– Ты их сломала. Тремя ударами.
Я рассмеялась.
– Это ты сломал. Мою дверь.
– А ты – мою стену.
Снег падал на наши головы. Он таял, оставляя капли на волосах.
– Григорий.
– Да?
– Я люблю тебя.
Он замер. Это были первые слова. Я не говорила их ни разу за эти полгода. Боялась. Может быть – не понимала.
Теперь – поняла.
– Я тебя тоже, – сказал он. Тихо. Просто. – Давно уже.
– Почему не говорил?
– Ждал. Пока ты скажешь первой.
– Почему?
– Потому что тебе было страшнее. Ты дольше была одна. Ты больше потеряла.
Я покачала головой.
– Ты потерял больше. Жену. Сына.
– Это другое. Они ушли не по своей воле. А твой муж – выбрал уйти. Это больнее.
Может быть. Я не знала. Но он понимал – и этого было достаточно.
Мы сидели на скамейке, под падающим снегом, и молчали. Хорошее молчание. Наше.
А потом он достал что-то из кармана.
Маленькую коробочку.
Мой сердце замерло.
– Григорий...
– Подожди. Дай договорю.
Я замолчала.
– Вера. Я не прошу тебя выйти за меня. Мы уже не в том возрасте, когда это важно. Бумажки, штампы – мне всё равно.
Он открыл коробочку. Внутри – кольцо. Простое, серебряное, без камней.
– Это было Ленино. Её первое кольцо, ещё до свадьбы. Я подарил ей, когда мы встречались. Она носила его всегда.
Он сглотнул.
– Я хочу, чтобы оно было у тебя. Не как обручальное. Как... напоминание. Что мы вместе. Что бы ни случилось.
У меня перехватило горло.
– Григорий...
– Ты не обязана. Если не хочешь – я пойму. Просто...
– Хочу.
Он поднял глаза.
– Правда?
– Правда.
Он взял мою руку. Надел кольцо на безымянный палец – правой руки, как принято у нас.
Кольцо было чуть велико. Но это ничего. Подгоним.
Мы сидели на скамейке, под снегом, и смотрели друг на друга.
Два одиноких человека. Которые год жили рядом и не знакомились. Которые слышали друг друга через стену. Которые однажды постучали.
И нашли друг друга.
***
Вечером мы были дома.
Наша квартира – две квартиры, соединённые аркой. Наша кухня – с банками компота на балконе. Наше радио – которое больше не мешало спать.
Наша жизнь.
Я стояла у окна и смотрела на снег. Григорий где-то за спиной – гремел посудой, готовил ужин.
Кольцо на пальце было непривычным. Тёплым.
– О чём думаешь? – его голос.
– О том, как всё изменилось.
Он подошёл, встал рядом.
– Изменилось – к лучшему?
– К лучшему.
– Я тоже так думаю.
Мы стояли у окна и смотрели на снег.
Два года назад я переехала сюда, чтобы быть одной.
Сегодня я была дома.
И этот дом – был не в стенах. Он был в человеке рядом. В его голосе, шагах, дыхании. В стуках через стену, которые стали нашим языком.
Три удара. «Я здесь».
Три в ответ. «И я».
Этого достаточно.
Я закрыла глаза.
За окном – снег. В квартире – тепло. Рядом – он.
И тишина.
Хорошая тишина.
Наша.
***
Три удара в стену. Записка под дверью. Банка компота с корицей. Иногда любовь выглядит именно так — тихо, без фейерверков, по-настоящему.
Если защемило в груди — ставьте лайк, мне важно знать, что вы рядом. В Дзене таких историй будет больше — подписывайтесь, чтобы не разминуться.
***