Я не была в родительском доме семнадцать лет. Мать звонила редко, голос сухой, разговоры короткие. Дед молчал. А отец умер, когда мне было семнадцать. И все эти годы я жила так, будто той деревни просто нет.
Но потом дед попал в больницу. Мать позвонила поздно вечером.
– Приезжай, – сказала она. – Может, последний раз видишь.
Я взяла отгул. Села в машину. Через четыре часа свернула на грунтовку.
Дом встретил тишиной. Серые доски забора покосились, трава по колено, яблони заросли. Я вышла из машины и замерла. Что-то сжалось под ребрами. Дыхание стало мелким.
Забор.
Тот самый.
Мать открыла дверь раньше, чем я успела постучать. Поджатые губы, строгий взгляд. Она постарела. Или я просто не замечала этого по телефону.
– Заходи, – она отступила в прихожую.
Запах нафталина. Скрип двери в коридоре. Выцветшие обои с розами. Ничего не изменилось. Будто семнадцать лет и не было.
На кухне она поставила чайник. Клеенка в красную клетку, старый холодильник гудел в углу. Окно выходило во двор. На забор.
– Как дед – спросила я.
– Выписали вчера, – мать налила кипяток в чашки. – Лежит. Не вставай пока, говорят.
Я смотрела в окно. Доски забора были разной высоты. Ржавые гвозди торчали. Одна доска с зарубкой.
– Забор бы починить, – сказала я.
Мать поставила чашку резко. Чай плеснул на клеенку.
– Зачем
– Покосился совсем.
– Стоит же.
Пальцы сжались на ручке чашки. Захотелось встать, выйти. Но я молчала.
Дед сидел в сарае. Пыльные окна, стружка на полу, запах дерева и масла. Он чинил старый стул, крупные узловатые пальцы держали рубанок уверенно.
– Приехала, – сказал он. Не вопрос. Констатация.
– Приехала.
Он кивнул. Продолжил строгать. Стружка падала ровными завитками.
Я села на ящик рядом. Молчали минут пять. Может, больше. Дед не любил пустых слов.
– Как ты – спросила я наконец.
– Живой пока.
– Хорошо.
Снова тишина. Рубанок тихо шуршал по дереву. За окном качались яблони.
– Мать сказала, – заговорил дед, не поднимая головы, – что ты про забор спрашивала.
Я не ответила. Ждала.
– Не надо, – он положил рубанок. – Не твоё это дело.
– Почему
– Потому что давно было. Семнадцать лет. Забыть пора.
Но я не забыла. Просто делала вид.
Мне было семнадцать. Последний класс школы, весна, выпускной на носу. Отец работал дальнобойщиком, дома бывал редко. А когда приезжал – мать молчала. Или они ругались тихо, за закрытой дверью. Я слышала голоса через стену. Не слова. Интонации.
В тот день отец вернулся поздно вечером. Май, тепло, я сидела на веранде, учила стихи. Две скамьи напротив, виноградная лоза сверху, половицы прогнившие скрипели.
Машина остановилась у калитки. Отец вышел, прошел мимо, даже не кивнул. Мать встретила его на крыльце.
– Николай дома – спросил отец.
– В сарае.
Он пошел через двор. Я встала, подошла к перилам веранды. Что-то было не так. В походке. В голосе.
Через минуту из сарая донеслись голоса. Сначала тихие. Потом громче. Потом дед закричал – я никогда не слышала, чтобы он кричал.
Я побежала к сараю. Но не успела.
Отец вышел первым. Лицо белое, губы сжаты. Прошел мимо. Мать стояла у крыльца, смотрела. Дед вышел через несколько секунд. Тяжело дышал.
– Что случилось – спросила я.
Дед посмотрел на меня. Молча. Долго. Потом махнул рукой и вернулся в сарай.
Отец сел в машину. Завел мотор. И поехал. Мать зашла в дом. Дверь закрылась.
А я осталась стоять во дворе одна.
Через три дня нам позвонили. Авария. Отец не справился с управлением. Говорили – заснул за рулем.
После похорон дед сколотил забор. Новый, высокий, из крепких досок. Между нашим двором и соседским. Там, где раньше была просто межа.
– Зачем – спросила я.
– Надо, – ответил дед.
Он работал неделю. Одиночку. Мать не помогала. Я тоже. Я не понимала.
Забор встал ровный, крепкий. И я больше не видела соседского двора. Не слышала голосов оттуда. Марина, наша соседка, учительница из школы, перестала заходить к нам. Мать перестала ходить к ней. Будто между нами выросла стена.
А потом я уехала в город. Поступила в университет. Архитектурный. Стала строить дома. Чужие. Свой так и не построила.
И семнадцать лет я не возвращалась.
Дед встал, вытер руки о фартук.
– Пойдем, – сказал он.
Мы вышли во двор. Трава по колено, яблони вдоль забора качались на ветру. Дед подошел к забору, провел рукой по доскам.
– Здесь, – он указал на зарубку. – Я метку оставил. Чтобы помнить.
– Помнить что
Он помолчал. Посмотрел на небо. Потом на меня.
– Твой отец, – начал он тихо, – он был хороший человек. Работящий. Но слабый. Не мог сказать нет.
Ноги стали холодными. Руки задрожали.
– О чём ты
– Марина, – дед кивнул в сторону соседского дома. – Она была одинокая. Муж бросил, сын маленький. Твой отец помогал ей. Крышу чинил. Забор. Дрова колол.
Я молчала. Не могла говорить.
– Мать знала, – продолжил дед. – Молчала. Терпела. А я не выдержал. Сказал ему – хватит. Выбирай. Или семья, или…
Он осекся. Сглотнул.
– Он выбрал, – договорил дед. – Сел в машину и уехал. И больше не вернулся.
Я стояла у забора. Ветер шумел в яблонях. Где-то каркнула ворона.
– Это не ты виноват, – сказала я.
– Знаю, – ответил дед. – Но легче не стало.
Вечером Марина вышла в свой двор. Я увидела её через щель в заборе. Серьги-кольца крупные качались, когда она наклонялась к грядке.
Я подошла к забору. Постучала по доске.
– Марина.
Она выпрямилась. Обернулась. Увидела меня.
– Оля – она подошла ближе. – Это ты
– Я.
Мы стояли по разные стороны забора. Говорили сквозь щели.
– Давно не видела тебя, – сказала Марина. – Как живешь
– Нормально. Работаю. В городе.
– Хорошо.
Пауза. Ветер. Листья.
– Про отца, – начала я, – я не знала.
Марина прикрыла рот ладонью. Помолчала несколько секунд.
– Оля, – она говорила тихо, растягивая слова. – Ничего там не было. Он правда просто помогал. Чинил. Приносил продукты. Я одна была с сыном. Трудно.
– Мать так не думала.
– Знаю, – Марина вздохнула. – Я пыталась объяснить. После… после похорон. Пришла. Вера дверь не открыла.
Я смотрела сквозь щель. Видела только часть её лица. Глаза. Губы.
– Твой отец, – продолжала Марина, – он был хороший человек. Добрый. Мне очень жаль, что так вышло.
Я кивнула. Хотя она не видела.
– Спасибо, – сказала я. – За правду.
Утром я вышла на веранду. Мать сидела на скамье, смотрела в сторону забора.
– Дед рассказал – спросила она. Не оборачиваясь.
– Да.
Она кивнула. Пальцы теребили край фартука.
– Я знала, – сказала мать тихо. – Что ничего там не было. Между ним и Мариной. Но злость… – она отвела взгляд. – Злость не отпускала. Он выбрал помочь ей, а не быть дома. Со мной. С тобой.
Я села рядом. Молчали. Виноградная лоза шуршала сверху.
– Семнадцать лет, – продолжила мать. – Семнадцать лет я смотрю на этот забор. И каждый раз вспоминаю. Как он уехал. Как не вернулся.
– Мам, – я взяла её за руку. – Это не твоя вина.
Она посмотрела на меня. Глаза сухие. Губы поджаты.
– Знаю, – сказала она. – Но забор стоит.
Выдохнула глубоко. Посмотрела на небо.
– Может, пора убрать – спросила я.
Мать молчала. Долго. Потом кивнула.
– Пора.
Дед принес инструменты из сарая. Гвоздодер, молоток, пилу. Плечи распрямились, дышать стало легче.
– Начнем с той, – он указал на доску с зарубкой.
Мы взялись за работу. Доски скрипели, гвозди визжали. Мать стояла на крыльце, смотрела. Потом подошла. Взяла молоток.
– Давайте вместе, – сказала она.
К вечеру половина забора была разобрана. Доски лежали штабелем у сарая. Между дворами появилась просека. Марина вышла на свою половину, помахала рукой.
– Чай будете – крикнула она.
Мать посмотрела на меня. Потом на деда. Кивнула.
– Придем.
Мы сидели на Марининой веранде. Пили чай. Говорили о погоде, о саде, о яблонях. Не о прошлом. Но что-то изменилось. Будто воздух стал легче.
Я уезжала в понедельник утром. Дед вышел проводить. Стоял у калитки, крупные узловатые пальцы держали трость.
– Приезжай, – сказал он. – Не через семнадцать лет.
– Приеду, – ответила я. – Обещаю.
Мать обняла меня. Коротко. Крепко.
– Доски не выбрасывай, – сказала я деду. – Я сделаю проект. Скамейка. Или беседка. Что-нибудь хорошее.
Дед усмехнулся.
– Хорошее, – повторил он. – Ладно. Подожду.
Я села в машину. Завела мотор. Посмотрела в зеркало. Забор стоял наполовину разобранный. Между досками виднелся соседский двор. Марина поливала цветы. Мать и дед стояли рядом, смотрели мне вслед.
Я выехала на грунтовку.
Семнадцать лет я думала, что забор защищает. Разделяет. Хранит от боли.
А он просто мешал жить.
Через месяц я вернулась. Привезла чертежи. Беседка из старых досок, простая, с лавками по кругу. Место для общих чаепитий.
Дед посмотрел на рисунки.
– Строить будем – спросил он.
– Будем, – ответила я. – Вместе.
И мы начали.
***
Мы часто строим стены, думая, что они нас берегут. А на деле — просто замуровываем себя в старой боли. Никогда не поздно взять в руки инструмент и разобрать то, что мешает видеть свет. Если вам близки эти мысли, поддержите текст лайком. Оставайтесь со мной на одной волне в Дзене, а если хотите обсудить важные смыслы в более камерной обстановке — переходите в мой Telegram. Будем строить мосты вместо заборов.