Они вернулись.
А дальше, видать, лопнули Катеринины нервные струны, не выдержали, настал предел. Домой, в квартиру, их не пустили. Второй замок закрыт изнутри на щеколду. Они стучали, колотили пяткой ...
– Чего-о? Яви-илась? – сквозь дверь, – Ступай, где шлялась, змея! –голос свекрови далеко не трезвый.
– Открой, а то милицию позову! – грозила Катя.
Уже выглянула старушка-соседка, покачала головой.
– Орут и орут! Сколько можно-то! Я сама сейчас милицию вызову!
– Ма-ам..., – глаза у Кольки напуганные.
Стучали долго. Так долго, что, когда дверь открылась, Катерина рванула в комнату, достала чемодан и начала собирать вещи. Руки ее дрожали, голос тоже.
– Ранец свой бери, Коль. Собирай, чего надо.
Дважды повторять не пришлось. Радостный забегал сын по комнате, собирая свои вещи, помогая ей и заглядывая в глаза, как только сборы приостанавливались – лишь бы не передумала мать.
– Уходим, уходим, не волнуйся, – кивала Катерина, – Думаю, не забыть бы чё ... К тете Шуре пойдем пока. А с работой улажу и поедем.
– В деревню?
– А куда ещё?
– В деревню, мам. Давай в деревню. Там же... Там же счастье. Да?
– Счастье. Конечно, счастье, сынок. Вот и поедем его искать. Ты почему тапки свои не взял? Бери... Как же без тапок –в счастье?
Дверь этого периода ее жизни захлопнулась. Она захлебывалась от обиды, от молниеносно принятого решения, от страха перед тем, что ждёт ее теперь. А главное – от страха за сына.
Они вынесли вещи: чемодан, большая клетчатая сумка, ранец, пакет и сумочка на плече. Вот и всё нажитое. Свекровь даже и не заметила, что невестка ее с внуком ушли навсегда.
Записку Катя оставлять не стала. Какая уж записка!
Они потащились к автобусу. Втянули тяжёлые сумки внутрь. Катя смотрела на поклажу с ужасом – что она делает? Некуда им уезжать.
А потом поднимала глаза с сумок на сидящего за ними Кольку – Господи, как же рад он, что они уезжают. Глупый... А может верить этому его детскому предчувствию?
Шура не ждала, но встретила заботливо. Хоть и тесно они жили, но быстро нашла место для ночлега.
Через полчаса Колька спал уже, как убитый. Наверное, рыбалка утомила его. А может устал от переполнявшего его счастья. Он так радовался этой перемене в жизни, засыпал, умиротворенный надеждой на скорое путешествие.
Он так давно просил мать уехать! Коля по детскости своей многого не знал, да и не нужно ему было знать.
А Шура и Катя ещё долго сидели на тесной кухонке, говорили о скором этом Катином решении..
– Кать, подумала б ещё. Ну, нет же там никого у тебя.
– А вдруг есть. Дом ведь никуда не делся, может родня какая?
– Бабкин?
– Да нет. Чужая она мне ведь. Я имею в виду материн. Может сестра какая живёт. Неуж не вспомнит?
– А брат, что в тюрьме сидел, ты говорила. Он-то куда вернулся? Не туда ли?
– Да не знаю я ничего, Шур. Вообще ничего. Ольга немного писала, одноклассница, но она тоже не там давно, мать ее там. Но мне ведь больше некуда ехать. Если есть родня, то только там.
– Да может уж и нет. Продали дом, да и всё.
– Ну, значит в сельсовет пойду. Хоть угол-то какой дадут.
– Кто-о? Нет уж никого. Развалилось всё. Колхозов нет, предприятий, где о людях думали, нет. Зарплаты, и той не дождешься. Хорошо хоть у нас... Может в профком сходим, а? Ну, чего делать-то!
– Да ходила я, знаешь ведь сколько раз – бесполезно. Нету жилья.
– Ох, – вздыхала подруга, – Вот и мы ...ютимся с родителями, и ютиться нам так всю, видать, жизнь.
– Нам пару дней только, Шур ...
– Да я не о вас, – вздохнула Шура, – А как вы устроитесь там, вообще ума не приложу.
Колька не знал, что бабушка Кати, о которой так много она ему рассказывала, была вовсе ей не родная. Дом семьи Катерины стоял в деревне почти напротив ее дома – дома шумной, многодетной, вечно гуляющей семьи. Мать родила семерых – Катя, как раз, младшая.
Один из братьев попал в колонию, когда Кате исполнился год. Мать, опухшую от пьянок, и матерью-то назвать было трудно. А отцы... отцы менялись. Деревня уж и запуталась, кто из детей у Гальки от кого.
Всем детям она давала царские имена. Иван, Александр, Петр, Елизавета, Анна, Екатерина. С Васькой просчиталась – оказалось, что Шуйский царем не был.
Вопреки "стараниям" пьющей матери и последнего из отцов, дети выживали. Как могли...
Старшим больше повезло –они родились ещё в нормальной семье, успели ещё увидеть пример работящих родителей. Два старших брата подрабатывали. Ходили по деревне: кому – дров наколоть, двор почистить, у свиней убрать, забор поправить –то за деньги, а то и просто – за тарелку супа.
Деревенские забили тревогу, когда погиб младший. Васька замёрз под дверью зимой. Старших увезли тогда со школой куда-то, а родители пьяные уснули, забыли про гуляющего трехлетнего Ваську. Так и уснул он на морозе под дверью.
– Я тебе ещё рожу, – успокаивала на похоронах горюющего мужа Галька.
И вскоре родила. Катю родила. Ясно, что волновалась за детей вся деревня. А органы опеки приезжали, смотрели, грозили пальцем и – никаких мер. В школу дети ходят, еда в доме есть, девочки убираются по мере сил. Лишить родительских прав – дело тяжкое.
А вот девчонки в той семье росли горластые, наглые. Не просили помощи у соседей, а требовали.
– Чё, детям помочь не хотите?
Одевались крикливо, рано красились, любили танцы. У дома и в доме – патлатые их парни. В пятнадцать – Елизавета уж была беременной.
Вот и пожалела семидесятилетняя с хвостиком баба Таня, соседка через дорогу, младшую Катюху. Жила она одиноко. Сначала на время забирала грязную вечно голодную брошенную на непутёвых девок-подростков малышку, а потом и вовсе рукой махнула сестрам:
– Переночует у меня, чего ее таскать туды-сюды. Полон дом чужих парней, а мать вон опять пьяная, – жалела она девочку.
Без оформлений и без всякого на то спросу выросла Катя с ней, с любимой своей бабой Таней. Был у нее где-то далеко сын Борис, была у него и семья, и внуки. И все у них было ладно. Только вот не приезжал сын, писал теплые письма, денег немного присылал, на телефонные переговоры приглашал, а домой, в гости к матери, не ехал. Горевала она, просила его дома хоть разок побывать, а Борис всё просил в письмах прощения, что не может приехать и чуть чаще звонил.
Про Катю он знал, мать хвалил, писал, что это очень даже хорошо, что есть у матери такая забота. И даже спрашивал – как там у Кати дела.
Лет с десяти Катя уж умела всё. И в магазине купит чего надо, и приготовит. И дом приберет, пол двумя водами помоет, как баба Таня научила. Строгой она тоже быть умела.
Старела, сил уже на все не хватало. Но до училища Катьку свою дотянула. Даже денег ей со скудной своей пенсии и переводов сына накопила – хватило Кате на первое время.
Годы свои детские вспоминала Катя, как лучшее время. Оттого и Кольке рассказывала. Бабушка ей такое детство сотворила! Ее любимая бабуля.
Вот только не знает Коля, что возвращаться им некуда.
Дом бабы Тани перешёл к ее родне, долго там никто не жил. А что случилось потом – Катя уже не знала. А у родного ее дома вообще сложная история. Он дряхлел, разрушался, продавать его не разрешали, а потом уж и вовсе продавать было нечего. Подробностей Катя не знала. Этот дом казался ей совсем чужим, но если б там были сестры... Маленькая надежда на угол тогда бы была. Хотя б на время.
Единственно, с кем поддерживала старые отношения Катя, так это подружка ее школьная Ольга. Но и Ольга в деревне жить не осталась, писала не регулярно и только то, что писала ей мать. Старая дружба увядала.
Потом, после училища, Катя пошла работать на фабрику по специальности своей – закройщицей. С работой повезло, общежитие дали. Шло все хорошо. Там и встретила она командировочного Сергея. Вскоре привез он ее в Ярославль, в квартиру к матери.
Всего этого Коля, конечно, не знал. Он просто хотел в деревню, о которой так много слышал от матери. Он звал и звал ее уж не первый год.
***
И через пару дней счастливый и старательный уже смотрел в окно поезда. Ехали они из Ярославля в Самару – путь не близкий. Чувство любопытства, глубокого довольства и покоя было написано у Коли на лице.
Уже в дороге нашло и на Катю успокоение. Она лежала одетая поверх одеяла на нижней полке и слушала далекие гудки тепловоза. В вагоне белели простыни, торчали в проходе ноги, в гулких тамбурах лязгали сцепки, но как же здесь, в вагоне, было ей хорошо! Просто ... ложкой размешивать чай, слушать разговор соседей, смотреть на счастливого сына.
Она зашла в туалет, внимательно посмотрела на себя в зеркало, стянула платок, поправила волосы. Молодая ещё, а вон – черная вся, худая. И не от тяжести это физической, нет, а просто от того, что жизнь вокруг казалась такой черной. Сергей бросил их – чувствовала она, и так жить она просто уже не может.
Одно пятно светлое – Колька. Так неуж хотя б, чтоб видеть вот эти его глаза, не нужно было уехать? А там уж – жизнь и судьба пускай сами повернут. Не устроятся в деревне, так поедут искать другое место.
Мало ли мест на земле.
Но вот и одинокая, знакомая станция. Остановка здесь техническая, но проводница выпустила их, хоть билеты у них до Новокуйбышевской.
Приехали они рано утром. Прохладно еще, сыро. После грохота поезда – тишина! Колька уже знал, что до автобуса идти далеко. Шел молча, ещё сонный, только шаркали его ботинки по влажному провинциальному асфальту.
– Отдохнем давай, Коль.
– Мам, а ты точно донесешь? – видно Колька всё ещё переживал, что мать передумает и вернётся.
– Донесу. Не донесу, так попинаю, – но чемодан и сумка были тяжелы, чего уж.
И тут – первое везение. Их обгонял УАЗик.
– На автостанцию что ль? – выпрыгивал уже немолодой водитель.
– Да. А не дорого?
– Да ты что, красавица! По пути просто.
Погрузили сумки, сами сели на переднее сиденье. У Кольки – глаза так горят, что и водитель заметил.
– Порулить хочешь, брат?
– А можно?
– Давай, пока поле, – тормозил водитель.
– Может не надо, – сомневалась Катя, но водитель на нее так посмотрел, что всё она поняла: дескать, не дрейфь, разве не понимаю, что малец совсем.
Он посадил Кольку на колени, велел положить руки на руль.
– Да ты сам рулишь, брат! Во даёт! Ну всё, мать, водителем будет.
– Нет, – ответил Колька, – Я маму надолго оставлять не могу. Я рядом буду работать.
– Ого! Вот это поступок! – одобрил водитель, – А куда едете-то?
– Мы в Ольховку. Слышали? – ответила Катя.
– Нет, что-то не слыхал, хоть все тут проехал вдоль и поперек.
– Маленькая деревня. На отшибе она, там Клементьево рядом, Ежово.
– А... да, тот район на отшибе. А к кому?
– Родина моя. А к кому... К себе, наверное.
В поселке Кольку он с коленей ссадил. Впечатлений у Кольки было так много, что не видел он ничего вокруг.
– Смотри, Коль, какое стадо. Во-он, пасётся.
– Где? Это кто?
– Коровы...
– Коровы?
А потом, когда подъехали ближе, и оказались коровы рядом с машиной, уцепился за мать.
– Ты чего, брат, коров не видал?
– Откуда? Городской он. По стройкам лазал, по улицам и дворам мотался, а коров не видел.
– Видел. Но только одну – ее мимо рынка вели. Страшные они! Укусят.
Водитель и Катя смеялись.
– Да-а, брат, мно-ого интересного ждёт тебя в деревне.
– Я знаю. Мне мама рассказывала.
И водитель посмотрел на Катю с уважением. В смородиновых глазах Кольки плыли стайки белых берёз, холмистые поля, неведомые сосняки и голубое небо – в солнце и облаках.
– Повезло нам с Вами, – водитель довез их до маленькой автостанции, помог выгрузиться, – Спасибо!
– Это мне повезло, дорогу скрасили. Пусть и дальше удача будет, – он потрепал Кольку по волосам, – С таким-то помощником.
Автостанция – на замке, только приоткрыто маленькое окошко. Но народу здесь было достаточно. Видимо, недавно пришел автобус, люди шли им навстречу.
– Девушка, нам бы до Ольховки.
– Докудова? – конопатая круглолицая кассирша наморщила лоб.
– До Ольховки когда ближайший?
– Нету такой станции.
– Как нету? Раньше ходил туда автобус.
– Девушка-а...Вы с луны что ли? Половину рейсов уж года два как отменили. Ресурсов нет.
– А как же быть?
– Как быть... Берите до Ежова. В тринадцать двадцать ближайший.
– А пораньше нету? – но по выражению лица кассирши все поняла, кивнула, – Давайте. Взрослый и детский.
– Ольховка... Ольховка, – бурчала себе под нос, – У нас даже до Уручья нет, а там побольше народу живёт. А в вашей Ольховке несколько домов и осталось.
Катя обернулась к Кольке, который сидел на скамье рядом с сумками, весело помахала ему билетами. Волнение ее не прошло, но ей очень хотелось сохранить у сына эту радость познания нового места, нового для него мира.
– Только долго, Коль. Гулять придется.
Но время прошло удивительно быстро. Они добрели до ближайшей столовой. Катя не особо экономила, хотелось накормить Колю получше. Когда ещё поедят? Да и он уплетал с аппетитом.
– Мам, ты волнуешься, да?
– Почему ты так решил?
– Не знаю...
– Ну, есть немного. Говорила ж я тебе – никто нас там не ждёт.
– А мне кажется кто-то ждёт.
– Кто же?
– Не знаю. Добрый человек какой-то.
– Ешь давай, добрый человек. Фантазер ты, Колька. Ладно, остановимся дня на два там, а дальше увидим..., – вздыхала Катя.
К их автобусу набежало довольно много народу. Хорошо хоть места на билете были указаны.
– Со смены, Вер? – переговаривались рядом старушка и молодая женщина.
– Со смены. В восемь сменилась, да все ждала. Хорошо хоть машинки есть, хоть сверхурочно посидела.
– Так у вас ведь – по выработке?
– Ага...
– Плотют ли?
– Да ничего. Хозяин у нас хороший. Новая продукция идёт. Потихоньку платить начали.
– Скажите, а от Ежова до Ольховки далеко? – спросила Катя.
– Далековато. Да ты раньше выходи, ближе будет. Но с сумками -то да-а с дитем... Ох, нелегко. Километра три там.
Было, и правда, нелегко. Одна радость:
– Мам, смотри, смотри... Ромашки, как ты рассказывала! Мам, а это что за цветы! Мам, смотри, речка! Речка! – неугомонный Колька никак не мог насмотрелся на округу.
И куда им было спешить? Можно слиться с природой. Бездомные...
– Коль, привал. Давай отдохнем.
Примяв высокую траву у реки, она бросила вязаную кофту, расстелила газету, достала остатки провианта. Они перекусили, но Кольке не сиделось, он бегал по берегу реки, высматривал рыбу.
Спина болела. Катя легла на спину, смотрела на плывущие облака.
– Ты чего, мам?
– Ничего. Рядом ложись.
Колька тоже лег.
– Смотри на облака. Красиво, да?
– Мам... А тебе тоже кажется, что мы плывем, а облака стоят на месте?
– Ага ...
– Это как, когда ты на санках ехала с бабушкой своей. Да? Плывем и плывём, мы где-то высоко. И мне не страшно, потому что рядом – ты. Это же к счастью, да?
– Ох, фантазер ты мой! – она поднялась на локти, – С такими-то сумками ... уж и не знаю, я все руки повыдергала.
– Вот приплывем, и ты больше никогда таскать такие сумки не будешь.
– Думаешь? Эх, Коль. В деревне ещё не такое таскают. Нелёгкая жизнь у деревенских. Но ты не переживай, найдем мы твое счастье. Хочешь, на ромашке погадаем?
– Как это?
– Тащи самую пушистую...
Колька тут же вскочил, побежал искать ромашку. Чет –нечет, конечно сообразит она быстрее сына, сорвет, если надо незаметно ненужный лепесток и обязательно выйдет – "найдем!".
Кто б увидел эту странную парочку со стороны, покрутил бы у виска. Взрослая женщина, мать, привезла ребенка туда, где нет у нее ничего и никого. Не согласовала, не написала, не знала толком, куда и едет-то. А теперь на ромашке гадает – найдет ли счастье?
Они сели, принялись гадать: "найдем – не найдем". Лепестки втихую от сына рвать не пришлось: выходило – счастье найдут. И как только сорвали последний лепесток, обернулись оба – по грунтовой дороге пылила маленькая желтая инвалидка.
Они поднялись на ноги. Машина встала, никто не вышел, но им махали. Катя подхватила сумки. В машине – мужчина лет шестидесяти пяти.
– В Ольховку?
– Да.
– Садитесь. Там кнопка сзади, сами грузите. А сумку наверх можно. Безногий я.
Катя загрузила сумки.
– Одно место. На руки мальчонку.
Машина была тесная, маленькая, но это была удача.
– Так вот же Ваши ноги, – смотрел на присутствующие у мужчины ноги Колька.
– Коля! – одернула сына Катерина.
– Ноги есть. Только бестолковые, понимаешь. Не хотят бегать, – улыбался водитель.
– А почему?
– Коль, прекрати! Простите!
– Нормальный вопрос. Это боевое ранение.
– Вы на войне были? Был. Но недолго.
– Здорово! Расскажете?
– Коль, прекрати. Что-то ты разговорился, – ворчала Катя.
– Ну, если задержитесь, то и расскажу, – с лёгкой грустинкой ответил мужчина.
– Скажите, а Вы тоже из Ольховки?
– Оттуда, – кивнул.
– А дом Морозовых знаете?
– Это там, где многодетная семья жила что ли?
– Да-да, – обрадовалась Катя, – Там живёт сейчас кто-нибудь из них?
Он покосился на нее, помолчал, потом, вздохнув, ответил:
– Так сгорел этот дом. И хозяин пьяный сгорел. Еле потушили.
– Хозяин? А кто?
– Петр, кажется, – хмурился он, вспоминая, – Я ещё не тут жил. Он то в колонии был, то в тюрьме. А потом приехал, ну и...
– Сгорел?
– Да. Уж заросло все даже.
– Мам...
– Погоди, Коль. А не знаете ... дочери там ещё были. Не знаете, где они теперь живут? И два брата ещё.
– Одна из сестер точно умерла. Про другую – не знаю. Но давно их всех нет, разъехались все.
-- Мам, смотри какой колодец! Тот самый! Ты рассказывала!
Деревня изменилась. Тополя вымахали, а домики, наоборот, казались теперь маленькими. Правда многие ладно были обшиты. Но встречались и старые полувековые рубленые избы.
Все те же милые сердцу затертые временем деревянные скамейки, жёлтые палисадники. И нет, совсем не умерла деревня. Во дворах – мотоциклы и даже автомобили, детское белье на верёвках, коляска во дворе, скотина, ухоженные огороды.
– Мам, а это что за домики?
– Это ульи, Коль. Там пчелы живут.
– Это люди сами сделали для пчел?
– Сами. А пчелы с ними медом делятся.
Водитель остановился напротив сгоревшего их дома. Катя с Колей вышли. Заросли сплошные – даже оставшийся камень фундамента зарос. Как-то растерялась Катя совсем. Так надеялась застать в доме хоть кого-нибудь из сестер, погостить, разузнать и устроиться.
– Мам, а как же мы? – Коля смотрел снизу вверх потерянно.
– Кать, я во дворе буду, – крикнул ей водитель и заехал в любимый ею двор детства – двор бабы Тани. Новые ворота там нараспашку открыты.
Катя растерянно кивнула, перевела взгляд опять на заросли, а потом обернулась резко.
Откуда он знает её имя? Она же не представлялась ему, вроде. И почему он живёт в доме бабы Тани? Родственник?
Во дворе у сарая аккуратно высились штабеля колотых дров. Он подрулил аккуратно к инвалидной коляске, ловко, на одних руках, перебрался в нее, оглянулся на них, махнул рукой.
Он сам выгрузил сумки из багажника, только верхнюю с крыши ему было не достать. Потому вытащил что-то своё – похоже на набор инструментов.
Катя снимала сумку. Вариант один – пойти к матери Оли, переночевать у нее, а завтра...
– Вы меня знаете?
Он ловко по парапету из досок и железа заехал на крыльцо, звякнул ключами.
– Конечно. Я ведь искал тебя, Кать, но не нашел. Мама просила о тебе позаботиться. Не знала ведь она, что мне самому забота нужна, – усмехнулся, – Я хорошо конспировался. Но я всё равно тебя найти хотел очень.
– Боже! – Катя схватилась за грудь, – Так Вы – Борис? Сын бабушки Тани? Господи!
– Плохой, я, наверное, сын. Сейчас много об этом думаю. Так не хотелось, чтоб мать узнала, что сын ее в двадцать лет безногим инвалидом стал, всю жизнь скрывал-скрывал. Сказки сочинял красивые, чтоб не расстраивалась она. Мудрость позже пришла. Только вот мать уж не вернешь.
Он открыл дверь, заехал в сени, следом вошли и они. А в доме не так уж много изменилось. Те же железные койки, пушистые подушки с накидушками, вязаные руками бабушки половики и коврики, транзистор на тонких ножках, швейная машинка "Зингер".
Но и новшества есть: новый телевизор, резная мебель на кухне, такой же резной шкаф в комнате. Книги стопками лежали на этажерка, а на стене – портрет молодой бабушки Тани. В доме было тихо и пусто.
Катя сразу обмякла, ноги и те, как не свои. Она присела на табурет.
Хозяин ловко выруливал на своей коляске. Вел себя так, как будто приезд их – само собой разумелся. Встала и Катя. Надо было помочь.
– Кать, теплую воду включи, замерзнут руки-то. Котел у нас. А завтра и печку затопим.
"Печку? Завтра?" – ещё не укладывалось это всё в голове.
Он накрывал стол молча, Колька полез на печку – исследовал. Катя молча начала помогать хозяину, а он вдруг отъехал всторону и застыл в углу.
– Я помешала? – остановилась она.
– Нет, это я отъехал, чтоб не мешать. Наконец-то в доме – хозяйка.
– Ну, что Вы! Какая ж хозяйка? Хозяин тут Вы.
– Давай на "ты", Кать. Мне кажется, я всю жизнь тебя знаю. Мать про каждый твой выпавший зуб писала. Дядя Боря я для тебя, а для Коли твоего – дед Боря, – он помолчал, – Сумки у вас... , – он посмотрел в сторону чемодана и сумок, – Сумки ваши надежду дают, что останетесь. Вот бы хорошо... У меня ведь нет никого. А у вас?
И те самые измотанные нервы рванули слезами из глаз. Катя закрыла лицо руками, а потом подскочила и обняла дядю Борю так, как обнимала когда-то бабушку.
– Как ждала она тебя, дядь Борь! Как ждала...
– Знаю ...
– Никого у нас, кажется, уже и нет, дядь Борь. Пустишь, так останемся.
На печке притих Колька, ждал ответа.
– Вишь, помогают молитвы-то. Так искал, так искал, а ты сама домой вернулась. Как будто вел кто.
– Он вел, – показала она на мордашку Кольки, – Вот он и вел. В деревню звал.
Они ужинали, устраивались, много болтали о том, о сем. В основном, о деревне, о жизни тут. Дядя Боря выбрал деревню. Сдал квартиру, а сам приехал сюда. И жизнь тут ему очень нравилась. Говорит, что ожил тут. Инвалиду на земле жить лучше.
– Ох, но на Урале тоже много интересного.
– Расскажешь? – широко раскрывал глаза Колька.
– Расскажу.
А вечером Колька забрался в постель к деду Боре. Тот сам его позвал.
Катерина вышла во двор, села на скамью как раз под окном их комнаты. Свет окна падал прямо перед ней.
– Ооо, да у нас тут такие рыбы водятся! – слышала она тихий голос дяди Бори.
– А мы на рыбалку пойдем?
– Ну, кто пойдет, а кто поедет. Знаешь, Колька, какие у меня спиннинги знатные! Не знаешь. Завтра покажу. В деревне ни у кого таких нет.
– А как мы жить будем?
– Ну как ... Хорошо будем жить. Я тебя в школу возить буду. Автобус тоже ходит, но у нас же свой транспорт. Я тут местную учительницу возил. А уж внука-то...
– А я что ли твой внук теперь?
– Теперь – да. Можно?
– Можно. А мамка не знала про тебя. Боялась, что нас тут никто не ждёт. Дрожала даже, так боялась.
– Так ведь не знала она. А я найти не смог, фамилию, понимаешь, меняют женщины. Такая незадача. А ты? Ты не боялся?
– Нет. Я ж с мамой. А что она делать будет?
– Она-то? Спросим потом... Она ведь училище швейное закончила, да?
– Вроде.
– Ну, так фабрика у нас открылась тут, ездят женщины. А не захочет, так и не надо, проживем. И я ещё ого-го, подрабатываю, и пенсия. Нам хватит денег, Колька, ты не думай.
– А когда я вырасту, тогда что?
– А когда вырастешь, поедешь учиться. Учиться – важно. Ты главное, Колька, мать не оставляй, чтобы не случилось. Она у тебя всегда будет... Вот ... Коль? Коля?
Катя поняла – уснул сын. Всегда он так. Колыхнулась занавеска на светлой тени от окна. И тишина...звенящая. И небо чёрное звёздное, и лес вдали – зазубринами ещё чернее. И где-то калитка скрипнула – парень девушку провожает...
Она тихонько вошла в дом.
– Дядь Борь, давай я его заберу. Неловко ведь ...
– Пускай спит, Кать. И ты иди – отдыхай.
Катя шагнула, скрипнула половица.
– Кать! – звал Борис.
– Чего?
– Да... Хотел сказать, как рад я, что Колька тебя сюда привел. Но, видать, и слов таких нет.
Катя вздохнула:
– Найдем, дядь Борь. Всё найдем. Времени у нас теперь ох, как много ...
И в мягкой перине утонула, унеслась в сон...
А там – высокие колосья, а она потерялась, ищет из них выход. Оглянулась и видит: морщинистыми старыми руками раздвигает их баба Таня и улыбается ей.
***
🙏🙏🙏
Благодарю Дарью А. за историю семьи.
От души благодарю вас за помощь автору донатами, дорогие мои читатели 🥀🥀🥀
Берегите близких!