Знаешь, я долго не мог об этом говорить. Не потому что стыдно, хотя и стыдно тоже, а потому что каждый раз, когда начинал рассказывать, у меня перехватывало где-то вот тут, в горле, и я замолкал. Как будто слова застревали. Сейчас попробую. Может, тебе это будет полезно. Может, кому-то ещё. А может, мне самому надо наконец выговориться, чтобы перестало давить.
Мне тридцать четыре. Было тридцать два, когда всё случилось. Зовут Андрей. Жену звали... ну, зовут, она никуда не делась... Лена. Нам казалось, что у нас нормальная семья. Дочка Алиска, пять лет. Квартира двушка в Балашихе, ипотека, кот по имени Шнурок, потому что Алиска в три года не выговаривала букву «р» и называла его «Шнулок», а потом прижилось. Обычная жизненная история, каких миллион. Работа, дом, выходные в «Ашане», по пятницам иногда пиво с Димкой из соседнего подъезда. Лена работала в страховой компании, я на складе логистом. Не богато, но и не бедно. Нормально.
Вот это слово «нормально» меня потом долго преследовало. Потому что когда ты живёшь и всё нормально, ты не замечаешь, как нормально превращается в пусто.
Ладно, начну с того вечера. С четверга.
Я пришёл с работы раньше обычного. На складе полетел сервер, отгрузки встали, нас отпустили в три. Ну я и поехал домой. По дороге заскочил за хлебом и за молоком, потому что Алиска любит какао перед сном, а молоко кончилось ещё вчера. Поднялся на четвёртый этаж, ключом открыл дверь, разулся. В квартире тихо. Алиска у бабушки, Ленина мама забирала её по четвергам. Лена должна быть дома, у неё в четверг короткий день.
Зашёл на кухню, поставил пакет на стол. Чайник ещё тёплый. Значит, недавно пила чай. Из комнаты тихо, только Шнурок вышел, потёрся о ногу и ушёл обратно. Я налил себе воды, сел за стол. И тут увидел её телефон.
Он лежал на подоконнике, экраном вниз. Лена всегда клала его экраном вверх. Всегда. Это мелочь, да. Но знаешь, когда живёшь с человеком восемь лет, ты замечаешь такие вещи. Ты можешь не замечать, что она сменила духи или подстриглась на два сантиметра, но вот эти бытовые штуки, они врезаются.
Я не стал брать телефон. Просто отметил. Сел, пил воду, смотрел в окно. Февраль, серость, снег такой грязный, полурастаявший. Фонарь во дворе моргал, как будто не мог решить, светить или нет. Я сидел и думал про то, что надо бы поменять смеситель в ванной, он уже неделю подкапывает. И тут из ванной послышался звук воды.
— Лен? — крикнул я.
Тишина секунд пять. Потом:
— Ой, ты уже дома?
Голос... нормальный. Но вот это «ой» было чуть выше обычного. Чуть быстрее. Понимаешь, о чём я? Когда человек удивлён по-настоящему, он говорит «ой» по-другому, чем когда застигнут.
Она вышла из ванной в халате, волосы мокрые, улыбнулась.
— Рано сегодня.
— Сервер полетел, отпустили.
— А, понятно.
Она прошла мимо меня на кухню, взяла телефон с подоконника. Быстро. Не нарочито быстро, но... быстрее, чем обычно берут телефон, когда тебе нечего скрывать. Сунула в карман халата. Я смотрел на это и чувствовал... ну, не знаю как описать. Как будто мелкая заноза. Не больно, но ощущаешь.
— Чай будешь? — спросила она.
— Давай.
Она поставила чайник. Достала две кружки. Мою, синюю, с отколотым краем, и свою, белую, с нарисованной лисой. Алиска подарила ей на восьмое марта, сама выбирала в «Фикс Прайсе», гордилась страшно. Лена насыпала заварку, залила кипятком. Всё как обычно. Всё нормально.
Мы сидели, пили чай, она рассказывала про работу. Какой-то клиент устроил скандал из-за полиса, начальница опять была в дурном настроении, Маринка из соседнего отдела собралась в декрет. Обычный разговор. Я кивал, отвечал что-то. А внутри сидела эта заноза. Телефон экраном вниз. «Ой, ты уже дома?» Быстрое движение руки к подоконнику.
Знаешь, я потом себя уговаривал. Ну мало ли. Может, она просто так положила. Может, читала что-то и перевернула машинально. Может, голос был такой, потому что она мылась и не слышала, как я вошёл. Всё это звучало логично. Всё это звучало как объяснения, которые мы придумываем, чтобы не думать о том, о чём думать не хочется.
Прошла неделя. Я старался не накручивать себя. Правда старался. Ходил на работу, возвращался, играл с Алиской, смотрел с Леной сериал по вечерам. Мы тогда смотрели что-то турецкое, она любила, я терпел. Лежали на диване, она под боком, тёплая, родная. И я думал: ну вот же она. Вот. Рядом. Никуда не делась. Что ты выдумываешь, Андрей.
Но я стал замечать. Не специально, оно само. Как будто кто-то переключил мне фильтр восприятия.
Она стала чаще уходить в ванную с телефоном. Раньше оставляла где попало, а тут прямо носила с собой. Стала чаще задерживаться на работе. Не сильно, на полчаса-час, но раньше этого не было. Стала иногда улыбаться, глядя в экран, а когда я подходил, гасила улыбку. Не резко. Мягко. Просто лицо становилось обычным. Но я-то видел.
И ещё одна деталь, которая меня подкосила. Она стала по-другому пахнуть. Не духами. Духи были те же, она уже лет пять пользовалась одними и теми же, «Лакоста» розовая. Но появился другой запах, тонкий, который я не мог определить. Какой-то крем или лосьон, которого раньше не было. Мелочь. Ерунда. Но эти мелочи складывались.
Я рассказал Димке. Мы сидели у него на кухне, его жена Наташа увела детей к себе в комнату. Димка слушал, крутил пивную банку в руках.
— Андрюх, ну ты чего. Может, ей подруга крем подарила. Может, на работе аврал реально. Ты не гони.
— Я не гоню. Просто чувствую.
— Что чувствуешь?
— Что что-то не так.
Он помолчал. Потом сказал:
— Слушай, я тебе как друг скажу. Не лезь в телефон. Вот просто не лезь. Потому что если там ничего нет, ты будешь чувствовать себя идиотом. А если есть... ну, ты же понимаешь.
— Понимаю.
— Поговори с ней. Прямо спроси.
— И что скажу? «Лен, ты мне изменяешь?» Так что ли?
— Ну, может, помягче.
— Как помягче? «Лен, у тебя случайно нет интрижки на стороне?» Это как спросить помягче «ты не воруешь ли?». Любой ответ будет «нет».
Димка вздохнул. Он знал, что я прав. И я знал, что он прав тоже. Надо было или довериться, или проверить. Середины не существовало. А я завис именно посередине, и это было хуже всего.
Прошло ещё две недели. Март. Снег начал таять по-настоящему, с крыши капало, во дворе лужи. Алиска притащила из садика открытку с цветами к восьмому марта, криво вырезанную из цветной бумаги. Лена повесила на холодильник, рядом с прошлогодней. Я купил ей тюльпаны. Жёлтые. Она улыбнулась, поставила в вазу на кухне. Поцеловала в щёку. Сказала «спасибо, Андрюш». И это «Андрюш» прозвучало так тепло, так по-настоящему, что я на секунду подумал: всё, хватит. Я себе всё накрутил. Она любит меня. Мы семья. У нас дочка. Кот. Ипотека. Тюльпаны в вазе. Нормальная жизнь.
А потом, вечером, когда она уснула, я взял её телефон.
Знаю. Знаю, что ты сейчас думаешь. Что это подло. Что нельзя. Что доверие и всё такое. Я сам так думал. Все два с половиной часа, что лежал без сна и смотрел в потолок, пока она сопела рядом. Но понимаешь, есть момент, когда ты уже не можешь не знать. Когда незнание жрёт тебя сильнее, чем любая правда. Когда ты ложишься рядом с человеком и думаешь не о том, как ей хорошо, а о том, кому она сегодня улыбалась в экран.
Я встал тихо. Она спала на боку, лицом к стене. Телефон лежал на тумбочке, на зарядке. Я знал пароль, она при мне набирала миллион раз, дата рождения Алиски.
Взял телефон. Руки не дрожали. Это странно, я думал, будут дрожать. Но нет. Было какое-то холодное спокойствие, как перед прыжком в воду, когда уже решился и тело просто делает.
Разблокировал. Открыл мессенджер.
И вот он.
Переписка. С контактом, записанным как «Аня работа». Только вот Аня из её работы писала бы про отчёты и совещания. А тут...
«Скучаю по тебе. Когда увидимся?»
«В пятницу, если получится. Он на работе до семи.»
«Он» — это, значит, я.
Я листал вверх. Медленно. Методично. Как читаешь чужую книгу, только книга эта про твою жизнь, и написана она без твоего ведома.
Там было всё. Не откровенные фотографии, нет. Хуже. Там была нежность. Смайлики с сердечками. «Ты самый лучший». «С тобой мне спокойно». «Хочу проснуться рядом». Были голосовые, я не стал слушать. Не смог. Были фотографии, обычные, она на фоне какого-то кафе, улыбается. Я эту улыбку знал. Она так мне улыбалась лет пять назад.
Последнее сообщение было отправлено сегодня в обед. «Жёлтые тюльпаны стоят на кухне. Он подарил. Смешно.»
Смешно.
Я положил телефон обратно. Ровно так же, как лежал. На зарядке. Экраном вверх. Вернулся в кровать. Лёг рядом с ней. Она вздохнула во сне, повернулась, положила руку мне на грудь. Тёплая ладонь. Знакомая.
Я лежал и смотрел в потолок. За окном тикали капли с карниза. Тик. Тик. Тик. Как часовой механизм чего-то, что вот-вот взорвётся. Только не взорвётся, потому что я не дам. Пока не дам. Пока я просто лежу и дышу, и пытаюсь понять, что чувствую.
А чувствовал я... пустоту. Ни злости, ни боли, ни ярости. Просто как будто из меня вынули что-то. Как будто я долго нёс тяжёлую сумку, и она вдруг оказалась пустой. И руки болят, а нести нечего.
Заснул я часа в четыре. Снилась какая-то ерунда: я стою на остановке, а автобус проезжает мимо, и в окне сидит Лена с Алиской, и они машут мне, но автобус не останавливается, а я бегу за ним и не могу догнать...
Утром проснулся от запаха кофе. Лена уже встала, готовила завтрак. Алиска сидела за столом, ела кашу и рассказывала коту про то, как вчера в садике Петька разбил горшок с цветком и воспитательница ругалась.
— Доброе утро, — сказала Лена. Улыбнулась. Обычная улыбка. Обычное утро.
— Доброе, — сказал я.
Сел за стол. Она поставила передо мной кружку кофе. Синюю, с отколотым краем. Я посмотрел на тюльпаны в вазе. Жёлтые, свежие, ещё бодрые. «Смешно,» — вспомнил я.
— Пап, а ты меня заберёшь сегодня из садика? — спросила Алиска.
— Заберу, зайка.
— А мороженое купишь?
— Март же. Холодно.
— Ну пааап.
— Посмотрим.
Лена стояла у плиты, жарила яичницу. В окно светило мартовское солнце, бледное, неуверенное. Шнурок запрыгнул на стул и смотрел на стол, выжидая. Всё выглядело так, как должно выглядеть утро нормальной семьи. Только я знал, что всё это уже неправда. Что за этим завтраком сидит мужчина, который ночью прочитал то, что прочитал, и женщина, которая не знает, что он прочитал. И между ними стоят жёлтые тюльпаны, про которые она написала другому мужчине «смешно».
Я допил кофе. Встал. Оделся. Поцеловал Алиску в макушку, она пахла молоком и детским шампунем. Сказал Лене «пока». Она сказала «пока, хорошего дня». Я вышел, закрыл дверь. Постоял на лестничной площадке. Прислонился к стене. Вдохнул. Выдохнул.
И поехал на работу.
Весь день я работал как автомат. Принимал накладные, оформлял отгрузки, разговаривал с водителями. Лёха, мой напарник, что-то спрашивал про перемещение паллет, я отвечал. Нормально отвечал, по делу. Но внутри меня как будто шёл параллельный процесс. Я прокручивал в голове те сообщения. Каждое слово. «Скучаю по тебе.» «Он на работе до семи.» «Хочу проснуться рядом.» «Смешно.»
И главный вопрос, который бился как муха в стекло: что мне делать?
Устроить скандал? Прийти домой, швырнуть телефон на стол и сказать «я всё знаю»? Так делают в кино. А в жизни... в жизни ты стоишь на складе между коробками с бытовой химией и думаешь не о том, как эффектно разоблачить, а о том, кто заберёт Алиску, если мы разведёмся. И кому достанется Шнурок. И что скажет мать. И хватит ли денег на съёмную квартиру при ипотеке.
Вот так работает реальность. Не романтическая драма про измену, а бухгалтерия предательства. Ты считаешь, что потеряешь, прежде чем позволить себе чувствовать, что уже потерял.
Я позвонил Димке в обед.
— Дим, ты можешь вечером? Надо поговорить.
— Что случилось?
— Вечером расскажу.
— Андрюх, ты меня пугаешь.
— Ничего страшного. Просто поговорить надо.
Он сказал «ладно, приходи после восьми». Я сказал «приду». И продолжил работать.
В шесть забрал Алиску из садика. Она тараторила про то, как лепили из пластилина жирафа и у Маши получился похож на собаку, а у неё «самый красивый, воспитательница сказала». Я слушал и кивал. Купил ей мороженое. Она ела и мурлыкала от удовольствия, и немного испачкала куртку, и я вытирал салфеткой, а она хихикала. И я думал: вот ради этого. Ради этого человека в розовой куртке с шоколадным пятном на рукаве надо принять правильное решение. Только я не знал, какое решение правильное.
Дома Лена уже приготовила ужин. Макароны с курицей, Алискин любимый. Мы поели, Лена убрала со стола, я помыл посуду. Обычный вечер. Обычные движения. Только я теперь видел всё это как будто через стекло. Как будто я уже не совсем здесь, не совсем часть этого.
— Я к Димке схожу, — сказал я.
— Надолго?
— На час, может полтора.
— Ладно, Алиску уложу сама.
— Спасибо.
Она кивнула. Даже не спросила зачем. Раньше спрашивала. Раньше говорила «опять пиво пить» с шутливым укором. А тут просто «ладно». Может, ей было удобно, что я уйду. Может, хотела спокойно пописать «Ане с работы». Я не знаю. Тогда я уже всё интерпретировал через призму того, что прочитал, и понимал, что это нездорово, но не мог остановиться.
У Димки на кухне пахло жареной картошкой. Наташа снова увела детей, видимо, Димка предупредил, что разговор серьёзный. Мы сели. Он достал два пива, открыл, поставил передо мной.
— Ну, рассказывай.
Я рассказал. Про телефон. Про «Аню с работы». Про сообщения. Про «смешно». Говорил ровно, спокойно, как докладывал начальнику на работе. Факты. Даты. Цитаты. Димка слушал, не перебивая. Только пиво крутил в руках, как тогда.
Когда я закончил, он молчал минуту. Может две.
— Ты знаешь, кто он? — наконец спросил.
— Нет. Там без имени. Она записала как «Аня работа». Ни фото, ничего.
— Может, правда Аня?
— Дим.
— Ладно, ладно. Глупость сказал. И что ты хочешь делать?
— Не знаю. Поэтому я здесь.
Он откинулся на стуле. Потёр лоб.
— Слушай, Андрюх. Я тебе сейчас скажу то, что ты не хочешь слышать.
— Говори.
— Может, тебе стоит... ну... поговорить с ней. Не с обвинениями, не с телефоном в руке, а просто... спросить, как у неё дела. Как у вас дела. Может, у вас что-то не так давно, а ты не заметил.
— Ты сейчас серьёзно? Она переписывается с мужиком, а мне надо спросить, как у неё дела?
— Я не говорю, что она права. Я говорю, что...
— Что?
— Что причина есть всегда. И иногда причина не в том, что жена плохая, а в том, что...
Он замолчал. Посмотрел на меня осторожно.
— Договаривай, — сказал я.
— В том, что вы оба что-то упустили.
Я хотел разозлиться. Правда хотел. Удобно было бы разозлиться, встать, хлопнуть дверью, сказать «ты мне не друг, раз так говоришь». Но я не разозлился. Потому что где-то внутри, под слоем обиды и боли, я знал, что он, возможно, прав.
Когда мы последний раз куда-то ходили вдвоём с Леной? Без Алиски, без бабушки, без «Ашана»? Я не мог вспомнить. Когда я последний раз говорил ей что-то... ну, не «спасибо» за ужин, а что-то настоящее? Когда последний раз смотрел на неё не как на жену, мать ребёнка, соседку по квартире, а как на женщину?
Блин. Я сидел на Димкиной кухне, пил пиво и вдруг понял, что не помню. Не помню, когда последний раз обнял её просто так. Не перед сном, не по привычке, а просто потому что захотел. Не помню, когда последний раз сказал «ты красивая». Не помню, когда мы разговаривали о чём-то, кроме Алиски, ипотеки и сломанного смесителя.
Это не оправдание. Я хочу, чтобы ты это понял. Это не «она изменила, потому что я был плохим мужем». Нет. Измена — это её выбор, её ответственность. Но... жизнь-то мы строили вместе. И если в этой жизни стало пусто, то пустоту мы создали вдвоём.
Я ушёл от Димки около десяти. Шёл через двор, лужи хлюпали под ботинками, фонарь всё так же моргал. Март пах мокрым асфальтом и чем-то ещё, чем-то весенним, таким обещающим, что становилось больнее. Потому что весна — это про начало, а у меня внутри всё заканчивалось.
Дома Лена сидела на диване, смотрела телефон. Когда я вошёл, положила его на подушку. Экраном вниз. Опять.
— Алиска уснула?
— Да, в девять.
— Хорошо.
Я снял куртку. Повесил на крючок. Разулся. Прошёл в ванную. Умылся. Посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Немного уставшее. Щетина. Мешки под глазами. Тридцать два года, а выглядишь на сорок. Может, в этом и дело. Может, она посмотрела на меня однажды и увидела то же, что я сейчас вижу в зеркале, и ей стало... скучно. Или грустно. Или захотелось чего-то другого.
Я вышел из ванной. Лена по-прежнему на диване.
— Лен.
— М?
— Нам надо поговорить.
Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то. Не страх. Скорее... настороженность. Как у кошки, когда слышит незнакомый звук.
— О чём?
И вот тут я должен был сказать. Про телефон. Про «Аню с работы». Про «смешно». Должен был. Но не сказал. Вместо этого я сел рядом, взял её за руку и спросил:
— Как ты? Вообще. Как ты... с нами?
Она моргнула. Явно не ожидала.
— В смысле?
— Ну... нам хорошо? Тебе хорошо? Со мной, с Алиской, вот это всё...
— Андрей, что случилось?
— Ничего. Просто хочу знать.
Она помолчала. Я чувствовал, как её пальцы слегка напряглись в моей руке.
— Всё нормально, — сказала она.
Опять это слово. Нормально.
— Точно?
— Андрюш, ты меня пугаешь. С чего вдруг?
— Просто... я подумал, что мы давно никуда не ходили вдвоём. Что мы как будто... ну, знаешь. Живём рядом, но не вместе.
Она отвела взгляд. Посмотрела на стену. На ней висела фотография в рамке — мы на море, три года назад, Алиске два, толстенькая, в панамке, сидит у меня на плечах. Лена рядом, загорелая, в белом сарафане, смеётся. Мы были счастливы. Или мне так кажется, потому что на фотографиях все кажутся счастливыми.
— Может быть, — тихо сказала она. — Может, ты прав.
— И что нам с этим делать?
Она повернулась ко мне. Глаза блестели. Не от слёз, от чего-то другого. От внутреннего напряжения, что ли.
— Я не знаю, Андрей. Честно, не знаю.
Мы посидели молча. Потом она высвободила руку, сказала «пойду спать, устала». Встала. Ушла в комнату. Я остался на диване. Шнурок запрыгнул мне на колени, свернулся клубком, замурлыкал. Я гладил его и думал, что это был самый странный разговор в моей жизни. Потому что мы оба знали, что говорим не о том, о чём на самом деле надо было говорить. Она знала свой секрет. Я знал её секрет. И мы оба делали вид, что секрета нет...
Следующие дни я провёл в каком-то тумане. Ходил на работу, механически делал своё дело, возвращался домой. Лена вела себя... ну, обычно. Может, чуть мягче. После того нашего разговора на диване она пару раз предложила посмотреть фильм вместе, один раз спросила, не хочу ли я пиццу заказать. Мелочи. Но я их замечал. И не мог понять: это она пытается что-то исправить или просто отвлекает меня, чтобы я не копал дальше?
А я копал. Не в телефоне, нет. Я больше не брал его. Один раз хватило. Но я стал наблюдать. Тихо, со стороны, как будто смотрел за собственной жизнью из окна напротив.
Она по-прежнему задерживалась на работе по средам и пятницам. По-прежнему уходила в ванную с телефоном. Но теперь я замечал ещё кое-что. Когда ей приходило сообщение, и рядом была я, она не сразу брала телефон. Выжидала. Секунд тридцать, минуту. И только потом, как бы невзначай, разблокировала экран. Это было... профессионально, что ли. Как у человека, который привык прятать.
И вот тут я начал злиться. По-настоящему. Не на саму измену, хотя и на неё тоже. Я злился на ложь. На то, как спокойно и ловко она это делала. На то, что, глядя мне в глаза, могла говорить «всё нормально» и при этом писать другому «хочу проснуться рядом». Измена — это одно. Это слабость, или глупость, или отчаяние, или что угодно. Но вот эта ежедневная, методичная ложь — это было как медленный яд. Капля за каплей. Каждый день.
Прошёл март. Начался апрель. Снег сошёл окончательно, во дворе повылезла прошлогодняя трава, серая и мятая. Алиска стала гулять дольше, приходила домой с грязными коленками и счастливая. Я смотрел на неё и думал: она не знает. Она живёт в мире, где мама и папа любят друг друга, а кот Шнурок ворует сосиски со стола. И этот мир — неправда. И я не знаю, как его сохранить, не врав ей так же, как Лена врёт мне.
В середине апреля я сделал то, чего не планировал. Это вышло случайно. Или не случайно. Не знаю. В пятницу я отпросился с работы пораньше. Не потому что хотел следить, нет. Я правда просто хотел побыть один, пройтись, подумать. Но ноги понесли меня к Лениной работе.
Страховая компания располагалась на первом этаже бизнес-центра, стеклянные двери, внутри видны столы и компьютеры. Я не стал заходить. Встал через дорогу, у ларька с шаурмой. Купил чай в пластиковом стаканчике. Стоял, пил, смотрел.
В пять тридцать из дверей начали выходить люди. Лена вышла в пять сорок. Одна. Пальто нараспашку, сумка на плече. Достала телефон, посмотрела. Улыбнулась. Набрала что-то. Убрала. Пошла к автобусной остановке.
Я стоял и ждал. Сам не знал чего.
Она села на автобус. Не на тот, который ехал к нам домой. На другой. В сторону центра.
Сердце стукнуло. Один раз, сильно, как кулаком по рёбрам. Я мог пойти за ней. Сесть на следующий автобус. Или вызвать такси и проследить. Но я не стал. Потому что понял: если я увижу, как она заходит к кому-то, я не переживу это молча. Я устрою сцену. Или хуже. А у меня дочь. И мне надо быть в состоянии забрать её из садика завтра утром.
Я выкинул стакан. Пошёл домой. Пешком. Это было далеко, минут сорок. Но мне нужно было идти. Физически двигаться. Потому что если бы я остановился, я бы, наверное, сел на бордюр и...
Ну, не знаю. Не заплакал. Мужики не плачут, да? Ерунда. Плачут. Просто не при всех. Просто не на бордюре возле ларька с шаурмой.
Я пришёл домой. Алиска была у бабушки. Квартира пустая. Шнурок встретил у двери, мяукнул. Я насыпал ему корм. Сел на кухне. За окном темнело. Тюльпаны в вазе давно завяли, но Лена их не выкинула, и они стояли, сухие, скукоженные, как напоминание.
Лена пришла в восемь. Я слышал, как открылась дверь. Как она разулась. Как повесила пальто. Зашла на кухню.
— Привет. Ты дома рано.
— Ага.
— Алиска у мамы?
— Угу.
Она подошла к холодильнику. Открыла. Достала кефир. Налила в стакан. Пила, стоя ко мне спиной. Потом повернулась.
— Ты чего такой?
— Какой?
— Ну... хмурый.
— Устал.
— А, понятно.
Она села напротив. Поставила стакан на стол. Между нами было полтора метра и кухонный стол, и тюльпаны, и кошачья миска на полу, и восемь лет совместной жизни, и ребёнок, и ипотека, и ложь, и пустота, и я не знал, как преодолеть это расстояние. В любую сторону.
— Лен, — сказал я. — Ты сегодня задержалась.
— Да, на работе завал. Конец квартала.
Ложь. Чистая, гладкая, без запинки. Она даже не моргнула.
— А, — сказал я. — Понятно.
И мы замолчали. И в этой тишине было всё. Всё, что я хотел сказать и не мог. Всё, что она хотела скрыть и скрывала. Мы сидели на расстоянии вытянутой руки и были дальше друг от друга, чем когда-либо.
Знаешь, что самое мерзкое в истории про измену? Не сама измена. А то, что ты начинаешь сомневаться во всём. Во всём, что было до. Она говорила «люблю тебя» — правда любила или привычка? Она смеялась над моими шутками — правда смешно или просто вежливость? Она стонала в постели — правда или... Нет, стоп. Туда я не хочу заходить. Но мысли заходили сами, без спроса, ночью, когда я лежал рядом с ней и слушал, как она дышит, и думал: кого ты видишь, когда закрываешь глаза?
Это яд. Настоящий яд, который разъедает не только настоящее, но и прошлое. Ты начинаешь пересматривать всю свою семейную историю, каждый момент, каждый вечер, каждый поцелуй. И не можешь остановиться.
Через неделю я решился. Не на разговор с ней. На другое. Я позвонил её подруге Ире. Ира знала Лену ещё до меня, они вместе учились в институте. Мы не то чтобы дружили, но общались нормально. По праздникам, на днях рождения.
— Ир, привет. Можешь поговорить?
— Андрей? Привет. Да, говори.
— Не по телефону. Можно встретиться?
Она помолчала. Наверное, подумала что-то. Потом сказала:
— Ладно. Завтра в обед, кофейня на Ленинградке, знаешь, где «Шоколадница»?
— Знаю.
— В час.
— Буду.
Я пришёл первым. Заказал кофе. Сидел, смотрел в окно. На улице шёл дождь, мелкий, холодный, не по-апрельски. Люди шли с зонтами, торопились. Все куда-то торопились, а я сидел и не знал, куда мне.
Ира пришла, мокрая, в плаще, с мокрым зонтом. Села напротив. Заказала латте. Посмотрела на меня внимательно.
— Ну, рассказывай. Что стряслось?
— Ты знаешь что-нибудь про Лену? — спросил я. Без предисловий. Сил на предисловия не было.
Ира не ответила сразу. Это само по себе было ответом. Если бы не знала, сказала бы «что ты имеешь в виду?» или «в смысле?». А она молчала. Мешала латте ложечкой. Медленно, кругами.
— Андрей, я не хочу лезть в ваши отношения.
— Ир.
— Это не моё дело.
— Ира. Пожалуйста.
Она подняла глаза. В них было... сочувствие? Или неловкость? Или и то и другое.
— Что ты знаешь? — спросила она.
— Я нашёл переписку.
Ира закрыла глаза. На секунду. Потом открыла.
— Давно?
— Месяц назад.
— И что?
— И ничего. Живу. Молчу. Схожу с ума.
— Ты с ней говорил?
— Пытался. Без конкретики. Она сказала «всё нормально».
Ира вздохнула. Отодвинула чашку. Сцепила руки на столе.
— Слушай, я тебе расскажу то, что знаю. Но ты должен понять: я Ленина подруга. Я не на твоей стороне и не на её. Я просто... не хочу, чтобы вы оба наделали глупостей.
— Говори.
— Его зовут Максим. Он работает в соседнем офисе, этажом выше. Они познакомились на корпоративной парковке, у неё не заводилась машина, он помог. Это было... в ноябре, кажется.
Ноябрь. Четыре месяца. Не неделя, не случайный порыв. Четыре месяца.
— Они спят? — спросил я.
— Андрей...
— Ира. Они спят?
— Я не знаю. Правда не знаю. Она мне не говорила напрямую. Но...
— Но?
— Они встречаются. Это точно. Она мне звонила пару раз, рассказывала. Не хвасталась, нет. Скорее... советовалась. Как будто не знала, что делает. Как будто сама от себя в шоке.
— А от меня, значит, не в шоке. Со мной всё нормально.
— Андрей, она запуталась.
— Запуталась? Это так теперь называется?
Ира не ответила. Я смотрел в свой кофе. Он остыл, на поверхности плавала пенка, бледная, мёртвая. Дождь за окном усилился.
— Она его любит? — спросил я.
— Не знаю. Думаю, нет. Думаю, ей просто... стало хорошо. С ним ей стало хорошо. И она испугалась этого, потому что с тобой ей стало привычно. А привычно и хорошо — это разные вещи.
— Спасибо, Ир. Очень помогла.
— Андрей, не язви. Я серьёзно. Она не плохой человек.
— Я знаю, что она не плохой человек. Я с ней восемь лет живу. Но она мне врёт каждый день, каждый божий день, и мне от этого...
Я не закончил. Потому что голос сел. Не от слёз. От усталости. Просто кончились силы говорить.
Ира протянула руку через стол. Коснулась моей ладони.
— Поговори с ней. По-настоящему. Не намёками. Скажи, что знаешь. Иначе вы оба сдохнете в этом молчании.
Я кивнул. Заплатил за кофе. Вышел под дождь без зонта, потому что забыл его дома. Шёл и мок, и вода текла по лицу, и я думал: четыре месяца. Сто двадцать дней. Сколько раз за это время она мне сказала «спокойной ночи»? Сколько раз поцеловала? Сколько раз назвала «Андрюш»? И после каждого раза брала телефон и писала ему.
Максим. У него даже имя нормальное. Не какой-нибудь Эдуард или Ричард. Максим. Такое обычное. Мог быть кем угодно: инженер, менеджер, продажник. Обычный мужик, который помог завести машину и... и стал тем, кому моя жена пишет «хочу проснуться рядом».
Я шёл по улице, мокрый, злой, раздавленный, и понимал, что Ира права. Надо говорить. Хватит прятаться за «нормально». Хватит. Сегодня.
Я вернулся домой к семи. Лена была на кухне, резала овощи для салата. Алиска рисовала за столом, высунув язык от усердия.
— Пап, смотри, я нарисовала Шнурка!
На листке был зелёный круг с палками-усами. Шнурок сидел рядом и выглядел оскорблённым.
— Красиво, зайка.
— А чего ты мокрый?
— Под дождь попал.
— Без зонтика? Ты как маленький, — сказала Алиска с таким взрослым укором, что я чуть не улыбнулся.
— Ты права. Я как маленький.
Лена обернулась, посмотрела на меня. Нахмурилась.
— Иди переоденься, простудишься.
Я пошёл. Переоделся. Сел в комнате. Ждал. Ждал, пока Алиска поужинает, пока Лена уложит её спать, пока зачитает сказку, пока закроет дверь детской. Ждал и репетировал в голове. «Лена, я знаю про Максима.» Нет, слишком резко. «Лена, нам надо серьёзно поговорить.» Банально. «Лена, я видел твою переписку.» Это. Просто и честно.
Она вышла из детской. Прошла в гостиную. Я сидел на диване. Она села в кресло напротив. Взяла телефон. Я смотрел, как она водит пальцем по экрану. Как улыбается уголком рта. Как набирает что-то.
— Лена.
— Сейчас, подожди.
— Нет. Сейчас.
Она подняла глаза. Что-то в моём голосе, видимо, зацепило. Положила телефон на подлокотник. Экраном вниз. Привычка.
— Что?
— Я знаю про переписку.
Тишина. Полная. Даже Шнурок, лежавший на полу, поднял голову и посмотрел на нас, как будто почуял.
Лена не двинулась. Сидела и смотрела на меня. Лицо... не изменилось. Вот что поразило. Не побледнела, не покраснела. Просто смотрела.
— Какую переписку? — спросила она.
— С «Аней с работы». Которая не Аня. И не с работы.
Ещё секунда тишины. Две. Три.
А потом она сделала то, чего я не ожидал. Вообще. Ни в одном из сценариев, которые прокручивал в голове.
Она улыбнулась.
Не криво, не нервно, не истерически. Спокойно. Мягко. Как будто я сказал что-то милое. Или глупое. И ответила:
— Это ничего.
Это. Ничего.
Два слова. Без паники. Без извинений. Без «я могу объяснить» или «это не то, что ты думаешь». Просто «это ничего». С улыбкой.
Я сидел и не мог пошевелиться. Потому что был готов к слезам. К крику. К отрицанию. К извинениям. К чему угодно, кроме этого. Кроме этого спокойствия. Кроме этой улыбки. Кроме этих двух слов, от которых у меня внутри всё обрушилось.
— Ничего? — повторил я.
— Ну, Андрей. Это не то, о чём ты думаешь.
— А о чём я думаю?
— Ты думаешь, что я тебе изменяю.
— А ты не изменяешь?
Она вздохнула. Спокойно. Как будто объясняла ребёнку, почему нельзя есть снег.
— Мы просто общаемся. Он мой друг.
— «Хочу проснуться рядом» — это так друзья пишут?
Вот тут она чуть дрогнула. На секунду. Еле заметно. Но я видел. Губы сжались, глаза стали чуть уже. Потом всё вернулось на место. Контроль. Полный контроль.
— Ты читал мою переписку, — сказала она. Не вопрос. Констатация.
— Да.
— Без моего разрешения.
— Да.
— И ты считаешь, что имел право?
— А ты считаешь, что имела право писать другому мужику «хочу проснуться рядом», живя со мной?
— Это были просто слова, Андрей. Эмоции. Я...
— Просто слова? «Он на работе до семи.» Это тоже просто слова? Это координация, Лена. Это расписание, когда можно встретиться, пока муж на работе.
Она встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна, спиной ко мне. За окном дождь, и свет фонаря рассекал его на мелкие блестящие нити.
— Я не спала с ним, — сказала она тихо.
— Я тебе не верю.
— Это правда.
— Откуда мне знать, что это правда? Откуда мне вообще знать, что хоть что-то из того, что ты говоришь, правда?
Она повернулась. И вот тут я увидел: маска треснула. Самую малость. Глаза блестели. Не от слёз, пока нет. От напряжения, от того, что стена, которую она так старательно держала, начала давать трещины.
— Потому что я твоя жена, — сказала она. — И я говорю тебе правду.
— Жена, которая четыре месяца переписывается с другим мужиком у меня за спиной, а потом говорит «это ничего». Прости, мне сложно в это поверить.
— Четыре месяца? Ты считал?
— Ира рассказала.
Вот это её пробило. По-настоящему. Она даже отшатнулась, как от удара.
— Ты разговаривал с Ирой?
— Да.
— О нас? С Ирой?
— А с кем мне было разговаривать, Лена? С тобой? Ты мне месяц назад сказала «всё нормально». Я спросил, как у нас дела, а ты сказала «нормально» и ушла спать.
Она схватилась за спинку кресла. Пальцы побелели.
— Ты не имел права, — прошептала она.
— Я не имел права? Серьёзно? Это ты мне говоришь? Ты?
— Да, я! Это мои дела! Моя жизнь! Мои чувства!
— А я? Я чьи дела? Я кто тебе? Мебель? Сосед? Тот, кто платит ипотеку, пока ты ездишь не на том автобусе?
Она замерла. Посмотрела на меня. И я увидел, как до неё дошло. Про автобус. Про то, что я видел. Про то, что я знаю гораздо больше, чем она думала.
— Ты за мной следил? — голос был тихий, сдавленный.
— Нет. Случайно увидел. Я стоял у шаурмы напротив твоей работы, и ты села не на тот автобус. Хочешь объяснить, куда ехала?
Она молчала. Долго. Может, минуту. В комнате было слышно, как за стеной соседи смотрят телевизор, какое-то ток-шоу, смех, аплодисменты. Как капает дождь за окном. Как Шнурок точит когти о диван.
— К нему, — наконец сказала она. Тихо, но без дрожи.
— Куда к нему?
— К нему домой.
— И ты говоришь, что не спала с ним.
— Не спала!
— Ты ездила к нему домой и не спала с ним. Лена, я не идиот.
— Мы разговаривали! Пили вино, разговаривали, смотрели фильм, и да, я знаю, как это звучит, но это правда!
— Какой фильм?
— Что?
— Какой фильм вы смотрели?
Она запнулась. На секунду. И я понял, что фильма не было. Или был, но его не досмотрели.
— Это неважно, — сказала она.
— Тебе неважно. Мне — важно.
— Андрей, послушай меня. Пожалуйста.
Она подошла. Села рядом на диван. Я отодвинулся. Непроизвольно, телом, как отдёргиваешь руку от горячего. Она заметила. Остановилась. Руки легли на колени.
— Мне плохо, — сказала она.
Я молчал.
— Мне плохо уже давно. Не с тобой. Не из-за тебя. Просто... мне плохо. Я не знаю, когда это началось. Может, после Алиски. Может, раньше. Я как будто... исчезла. Стала функцией. Жена. Мать. Сотрудник. Утром каша, днём отчёт, вечером ужин. И так каждый день. И никто не спрашивает, как я. Никто не видит, что я есть. Что я не просто... машина для жизни.
— Я спросил. Месяц назад. Ты сказала «нормально».
— Потому что я не знала, как сказать правду! Потому что «мне плохо» — это слишком страшно, когда у тебя ребёнок и ипотека и кот!
— И поэтому ты нашла Максима.
— Я не искала его! Он просто... появился. Помог с машиной. Мы разговорились. Он спросил, как я. Просто спросил, и я... ну, знаешь, когда тебя долго никто не спрашивает, а потом кто-то спрашивает, и ты вдруг понимаешь, что тебе есть что ответить. Что внутри целый мир, а снаружи — тишина.
— Я тебя спрашивал. Не раз.
— «Как дела на работе?» — это не то, Андрей. «Чего на ужин?» — это не то. Я хотела, чтобы кто-то... увидел меня. Не жену. Не мать. Меня.
Я слушал. И знаешь, что самое страшное? Я понимал. Каждое слово. Потому что то же самое, если честно, чувствовал и я. Что превратился в функцию. В работника. В плательщика ипотеки. В «папу, купи мороженое». Только я не пошёл искать утешение на стороне. Я просто сидел в этом и молчал. И думал, что так живут все.
— Ты могла сказать мне, — произнёс я.
— А ты бы услышал?
— Не знаю. Но ты не попробовала.
Она опустила голову. Волосы упали на лицо. Она не убрала их. Мы сидели рядом, но отдельно. Как два человека в зале ожидания, которые ждут разные рейсы.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты хочешь уйти?
— Не знаю.
— Андрей...
— Что? Что ты хочешь, чтобы я сказал? «Ничего страшного, Лен, я понимаю»? Я не понимаю. Я пытаюсь, но не могу. Ты четыре месяца врала мне. Каждый день. Каждый вечер. Ложилась рядом и врала. И сейчас сидишь и говоришь, что не спала с ним, и я даже не знаю, верить ли тебе. Как мне тебе верить после этого?
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, как это исправить.
Слёзы всё-таки пошли. Тихо, без всхлипов. Просто потекли по щекам. Она не вытирала их. Сидела и плакала, и это было... хуже крика. Хуже скандала. Потому что крик можно перекричать, а тишину и слёзы — нечем.
Я встал. Вышел на кухню. Налил воды. Выпил. Руки дрожали. Вот теперь дрожали. Я стоял и смотрел на тюльпаны. Засохшие, мёртвые, стоящие в мутной воде. «Смешно.» Нет. Не смешно. Совсем не смешно.
Я взял вазу, вылил воду, выкинул тюльпаны в мусорное ведро. Помыл вазу. Поставил на место. Такое мелкое, бессмысленное действие, но от него стало чуть легче. Как будто выкинул не цветы, а что-то, что давило.
Вернулся в комнату. Лена по-прежнему сидела на диване. Слёзы высохли, но лицо было красное, припухшее.
— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал я. — И хочу честный ответ. Один. Последний.
Она кивнула.
— Ты его любишь?
Она закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на меня. И я видел, как она думает. Как взвешивает слова. Как выбирает между правдой и тем, что я хочу услышать.
— Нет, — сказала она. — Нет. Мне с ним... легко. Но это не любовь. Это... побег. От себя. От всего этого. Это как... знаешь, когда ты задыхаешься, и кто-то открывает окно. Ты не любишь окно. Тебе просто нужен воздух.
— А я, значит, стены.
— Андрей, нет. Ты... ты дом. Ты мой дом. Но в доме стало душно, и я не знала, как сказать тебе, что мне нечем дышать.
Я молчал. За стеной по-прежнему работал телевизор. Смех. Аплодисменты. Кто-то живёт нормальную жизнь, смотрит ток-шоу и не знает, что за стеной два человека пытаются решить, жить им дальше вместе или разойтись. Вот из таких историй из жизни и состоит этот мир. Тонкие стены и тихие катастрофы.
— Я не могу решить сейчас, — сказал я. — Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Сколько получится.
— Ты будешь здесь?
— Буду. Ради Алиски. Но спать буду на диване.
— Андрей...
— Лена, не надо. Пожалуйста. Не сейчас.
Она кивнула. Встала. Ушла в спальню. Закрыла дверь. Я остался на диване. Шнурок запрыгнул ко мне, свернулся, замурчал. Я лежал в темноте и слушал, как за стеной закончилось ток-шоу и начались новости, и потом выключился телевизор, и стало тихо. Совсем тихо. Только дождь. Только кот. Только мои мысли, которые бились в голове как мухи в банке...
Следующие две недели были... странными. Мы жили в одной квартире, но в разных мирах. Я спал на диване, просыпался раньше неё, уходил на работу. Вечером приходил, играл с Алиской, ужинал. С Леной разговаривал только по бытовым вопросам: «заберёшь Алиску?», «молоко кончилось», «завтра сантехник придёт». Коротко, вежливо, по-деловому. Как соседи по коммуналке.
Алиска что-то чувствовала. Дети вообще чувствуют всё, даже то, что взрослые прячут. Она стала тише. Меньше бегала, чаще сидела с котом. Один раз спросила:
— Пап, а почему ты спишь на диване?
— Спина болит. Диван жёсткий, для спины полезно.
— А. Ладно.
Поверила. Или сделала вид. Дети тоже умеют делать вид.
Я много ходил пешком. После работы, вместо автобуса, шёл пешком. Час, полтора. По мокрым улицам, мимо светящихся окон, мимо чужих жизней. Думал. Перемалывал в голове одно и то же, снова и снова, как жернова.
Что я знал точно: она переписывалась с другим мужчиной четыре месяца. Ездила к нему домой. Врала мне. Написала про мои тюльпаны «смешно». Сказала, что не спала с ним.
Что я чувствовал: боль, злость, обиду, пустоту. И, если честно, страх. Страх, что если я уйду, всё развалится. Не только для меня, для Алиски тоже. Развод, раздел квартиры, суды, выходные по очереди. Алиска в розовой куртке с шоколадным пятном, передаваемая из рук в руки, как посылка.
И ещё одно, в чём мне стыдно признаться. Я боялся, что без Лены я буду один. Совсем один. Не потому что некого найти, а потому что после такого... как доверять? Как вообще снова подпустить кого-то?
Димка говорил:
— Андрюх, ну нельзя же так. Решай что-нибудь. Или прости, или уходи. Но не виси.
— А если я не знаю?
— Тогда думай быстрее. Потому что ты как живой труп ходишь, на тебя смотреть больно.
Он был прав. Я и чувствовал себя трупом. Внешне жил, а внутри всё замерло.
На третьей неделе произошло то, что помогло мне решить. Не событие. Не разговор. Мелочь. Бытовая, копеечная мелочь, которая вдруг всё перевернула.
Было воскресенье. Утро. Я встал рано, Лена ещё спала, Алиска тоже. Пошёл на кухню, поставил чайник. И увидел на холодильнике новый рисунок. Алиска нарисовала. Четыре фигурки: папа, мама, Алиска и Шнурок. Все держатся за руки. Даже Шнурок, хотя у него лапы. Сверху кривыми буквами написано: «Мая симья». С ошибками, как бывает в пять лет. «Мая симья».
Я стоял и смотрел на этот рисунок. Чайник закипел, щёлкнул и выключился. А я стоял. И что-то внутри меня, то, что было заморожено три недели, вдруг начало оттаивать. Не потому что рисунок красивый. Не потому что я размяк. А потому что я увидел: вот ради чего всё это. Не ради Лены. Не ради себя. Ради вот этого маленького человека, который рисует семью с котом и думает, что так будет всегда. И вопрос не в том, простить или не простить. Вопрос в том, чем я готов заплатить за ответ.
Если уйду, Алиска потеряет мир, в котором папа и мама вместе. Это не значит, что нельзя уходить, когда надо. Дети переживают развод, перестраиваются, живут дальше. Но цена есть. И я должен был понять, готов ли я её платить.
Если останусь, я должен буду простить. По-настоящему, не на словах. Не «ладно, проехали», а что-то настоящее, глубокое, трудное. И я должен буду снова доверять. И она должна будет это заслужить.
Оба варианта были дерьмовыми. Оба. Ни один не был хорошим. Просто один был менее плохим, и мне нужно было решить, какой.
В понедельник вечером, когда Алиска уснула, я зашёл в спальню. Лена сидела на кровати, читала книгу. Или делала вид, что читает, потому что за двадцать минут ни разу не перевернула страницу. Я это видел через приоткрытую дверь.
— Лен.
Она подняла глаза. Настороженные, ожидающие. Три недели она жила в этом ожидании, и я видел, как это её измотало. Под глазами тени, лицо осунулось. Она похудела. Не ела нормально, я замечал.
— Можно? — я кивнул на кровать.
— Конечно.
Я сел. На краю, не близко.
— Я хочу спросить. Ты прекратила с ним?
— В тот же вечер. Когда ты сказал, что знаешь. Я позвонила и сказала, что всё. Можешь проверить мой телефон, если хочешь.
— Не хочу. Не буду.
Она кивнула. Руки сжимали книгу, костяшки белые.
— Андрей, я понимаю, если ты не сможешь простить. Я понимаю. Я сама себя не могу...
— Подожди. Дай мне сказать.
Она замолчала.
— Я не знаю, смогу ли простить. Честно, не знаю. Может, смогу. Может, нет. Может, буду думать, что простил, а потом через год это всплывёт и накроет. Я не знаю, как это работает.
— Я тоже не знаю.
— Но вот что я знаю. Я не хочу уходить. Не потому что боюсь. И не только ради Алиски, хотя и ради неё тоже. Я не хочу уходить, потому что... потому что это мой дом. Ты сама сказала: я — дом. Так вот, и ты — мой. И мне в этом доме было душно тоже. Только я молчал. Мы оба молчали. И молчание сожрало нас обоих.
Она плакала. Тихо, как тогда. Слёзы текли, она не вытирала.
— Но если мы остаёмся, — продолжил я, — то по-другому. Не как раньше. «Нормально» мне больше не подходит. Я хочу знать, когда тебе плохо. Хочу, чтобы ты мне говорила. Не подруге, не мужику с парковки. Мне. Ты можешь?
— Могу, — она кивала, быстро, как будто боялась, что я передумаю.
— И ещё одно. Я буду злиться. Иногда. Может, часто. Может, долго. Это не значит, что я ушёл. Это значит, что мне больно. И мне нужно время.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь?
— Да.
Мы сидели. Тишина. Но другая тишина, не та, что была раньше. Та была как стена. Эта — как пауза. Как вдох между словами.
— Иди сюда, — тихо сказал я.
Она подвинулась. Осторожно, как будто боялась меня спугнуть. Села рядом. Я обнял её. Она прижалась, уткнулась лицом мне в шею. Мокрая от слёз, тёплая, родная. И чужая одновременно. И это было самое сложное: держать в руках человека, которого любишь и которому больше не доверяешь. И пытаться начать заново.
Шнурок запрыгнул на кровать. Лёг между нами, развалился. Лена рассмеялась сквозь слёзы. Я тоже. И это был, наверное, первый настоящий звук в нашей квартире за три недели.
Это не конец истории. Это вообще не та история, у которой есть конец. Мы не развелись. Мы не стали жить долго и счастливо. Мы стали жить... по-другому. Трудно. Медленно. Иногда больно.
Мы пошли к семейному психологу. Лена предложила, я согласился. Ходили раз в неделю, два месяца. Сидели в маленьком кабинете, на бежевом диване, и говорили. Про себя, про нас, про то, как мы потеряли друг друга, живя в одной квартире. Про историю о любви, которая превратилась в историю о ссоре. И было тяжело. Были вечера, когда после психолога мы ехали домой молча и молчание снова казалось стеной. Были ночи, когда я просыпался и думал о тех сообщениях, и злость накрывала так, что хотелось встать и уйти прямо сейчас, в три часа ночи, в никуда.
Но были и другие моменты. Как однажды она пришла с работы и сказала:
— Мне сегодня было плохо. Весь день. Просто тоскливо и плохо.
Просто сказала. Мне. Не «Ане с работы». Мне. И я обнял её и сказал «я здесь». И это было... маленькая победа. Крошечная. Но настоящая.
Или как мы в мае пошли в парк. Втроём, с Алиской. Она бегала за голубями, Шнурок остался дома и был обижен. Лена ела мороженое и испачкала нос. Я вытер салфеткой. И она посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько всего, что я не смог бы описать словами, даже если бы захотел. Благодарность. Вина. Нежность. Страх. Надежда.
Мы не вернулись туда, где были до измены. Туда вернуться нельзя. Это как разбитая чашка: можно склеить, но трещины видны. И каждый раз, когда берёшь в руки, помнишь, что она была разбита.
Но мы стали делать то, чего не делали раньше. Разговаривать. По-настоящему, не про молоко и ипотеку. Она рассказывала, как боялась стать невидимой. Я рассказывал, как боялся быть ненужным. Оказалось, мы оба боялись одного и того же, только с разных сторон. И оба молчали. Глупо, да? Два взрослых человека, восемь лет вместе, а элементарного не умели: сказать друг другу, что больно.
Про Максима я ничего не узнавал. Не хотел. Не его лицо, не его фамилию, ничего. Он существовал в моей голове как тень, без очертаний, и так было легче. Потому что если бы я узнал, как он выглядит, я бы искал его черты в каждом встречном мужике и сходил бы с ума.
Лена сменила работу. Сама. Я не просил. Она уволилась из страховой и устроилась в другую компанию, на другом конце города. Когда я спросил зачем, она сказала: «Чтобы ты знал, что мне нечего там больше делать». Это был её жест. Её способ сказать: я выбираю тебя. Не словами, не обещаниями, а действием. И это стоило больше всех извинений.
Прошло полгода. Потом год. Потом ещё год. Сейчас Алиске семь, она ходит в первый класс и пишет «моя семья» уже без ошибок. Шнурок растолстел. Ипотеку почти выплатили. Мы с Леной... мы вместе. Не как раньше. Иначе. Тише, аккуратнее, внимательнее. Мы научились спрашивать «как ты?» и ждать ответа. Настоящего ответа, а не «нормально».
Бывают дни, когда мне вдруг прилетает. Из ниоткуда. Я могу стоять в магазине, выбирать макароны, и вдруг вспомнить «хочу проснуться рядом», и внутри всё сжимается. Это не уходит до конца. Может, не уйдёт никогда. Но я научился с этим жить. Не прощать, а именно жить. Рядом с этой болью, как с хромотой после перелома. Ходить можешь, но чувствуешь.
Знаешь, что я понял за эти два года? Измена — это не про секс. Измена — это про одиночество. Когда два человека живут рядом и чувствуют себя одинокими, кто-то ломается первым. Могла бы Лена прийти ко мне и сказать «мне плохо»? Могла. А мог бы я заметить сам, что ей плохо? Мог. Но мы оба были слишком заняты тем, чтобы быть «нормальными».
Я не оправдываю её. И никогда не буду. Это её выбор, её ответственность. Она предала. Она врала. Она написала «смешно» про мои тюльпаны. И это останется со мной. Но я выбрал остаться. Не потому что слабый, не потому что некуда идти. А потому что увидел на холодильнике рисунок с четырьмя фигурками и кривыми буквами «мая симья» и решил, что буду бороться за это. Не за неё. За нас. За всех нас.
Вчера я пришёл домой с работы. На кухне пахло блинами. Алиска сидела за столом, делала уроки, высунув язык. Шнурок спал на стуле. Лена стояла у плиты, переворачивала блин.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Она повернулась. Посмотрела на меня. Улыбнулась. Не той улыбкой, «это ничего». Другой. Тёплой, чуть виноватой, настоящей.
— Как ты? — спросила она.
И я знал, что она спрашивает не про работу. И не про пробки. И не про погоду.
Я снял куртку. Повесил на крючок. Подошёл к ней. Обнял со спины. Прижался щекой к её макушке. Она пахла блинами и тем самым шампунем, который я знаю восемь лет.
— Нормально, — сказал я. И, помолчав секунду, добавил: — По-настоящему нормально.
Блин на сковородке начал подгорать. Алиска крикнула «мам, пригорает!». Шнурок открыл один глаз и закрыл обратно. Лена рассмеялась, выскользнула из моих рук, перевернула блин.
А я стоял на своей кухне, в своём доме, рядом со своей семьёй, и думал: вот как бывает. Не красиво, не идеально, не как в кино. Просто жизнь. С трещинами, с ожогами, с блинами, которые иногда подгорают. Но своя. Моя.
И этого достаточно.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила! Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇 Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!