Она пахла дымом. Не сигаретным — ей это противно, я знаю. А тем, костровым, осенним. Сладковатым и чужим. Я стоял в прихожей, только что закрыв дверь, и этот запах ударил в нос, пока она снимала пальто. Лиза вертелась перед зеркалом, скидывала шарф.
— Ну как, удачно? — спросил я, вешая свою куртку. Голос прозвучал нормально, ровно.
— А? Да, конечно, — она обернулась, улыбка широкая, слишком яркая для простого похода по магазинам. — Встретила Наташку, знаешь, с работы. Пошли в это новое кафе у метро, с камином. Вот оттуда, наверное, весь этот чад на мне.
Она прошмыгнула мимо меня на кухню. Я остался в прихожей. Первая странность. Лиза ненавидела то кафе. Говорила месяц назад, когда мы проходили мимо: «Боже, какие пошлые интерьеры, и кто ж эти поленья в центре города жарит, претенциозно». А сейчас — «камин». И запах. Он въелся в волосы, в шерсть свитера. Чтобы так пропитаться, надо сидеть у этого камина долго. Очень долго.
Вторая странность пришла через полчаса. Она поставила телефон на зарядку экраном вниз. Раньше никогда так не делала. Всегда клала боком, чтобы видеть уведомления. Теперь — черный пластиковый прямоугольник, прилипший к столешнице, как мертвый жук.
— Суп разогреть? — спросила она из кухни.
— Не хочу. Я, пожалуй, рано лягу. Устал.
— Ага, — её голос донёсся вместе со звуком бегущей из крана воды. — Я ещё посижу, сериальчик досмотрю.
Я пошел в спальню, но не лег. Сел на кровать и смотрел на темный экран своего телефона. В голове крутилось: «Наташка с работы, камин, запах дыма». Наташка. Коллега. Я видел её пару раз на корпоративах. Веселая, громкая. Не думал, что Лиза с ней так сдружилась. В последнее время много чего я, видимо, недодумывал.
Мы с Лизой вместе двенадцать лет. Женаты семь. Детей нет — не получалось, потом уже и не пытались, словно замолчали об этом по взаимному согласию. Жизнь превратилась в ровную, хорошо укатанную дорогу: работа, дом, редкие поездки, секс по субботам, если никто не слишком устал. Я думал, это и есть зрелость. Тишина. Покой.
Год назад покой взорвался. Не буду вдаваться в детали — они, как у всех, банальны. Командировка, сорвавшаяся командировка, ранний приезд домой, её паника в голосе по телефону. А потом — она на коленях в этой же самой прихожей, лицо мокрое, искаженное рыданиями, слова путаются, летят обрывками: «прости… не знаю как… один раз… это ничего не значит… я люблю тебя…».
Тот друг был её бывшим однокурсником. Случайная встреча, вино, «всё так глупо получилось». Я тогда смотрел на неё, на её трясущиеся плечи, и чувствовал странную пустоту. Не ярость. Не боль. Пустоту. А потом из этой пустоты выползло что-то другое — усталость. Просто дикая, костная усталость от мысли, что сейчас надо всё ломать: делить, объяснять, искать новое. И ещё была жалость. К ней. К нам. К этим стенам, которые стали родными.
— Ладно, — сказал я тогда. Один-единственный раз. Голос был чужой, плоский. — Встань. Ладно.
Я простил. Не из благородства. Из трусости. Из лени. Из страха перед одинокой тишиной, которая будет громче, чем эта тихая, скучная совместная жизнь. Мы «поработали над отношениями». Сходили к психологу два раза, потом бросили. Стали осторожно-ласковыми друг с другом, как ходячие по тонкому льду. Лёд постепенно нарос, снова стал казаться прочным. Мы вернулись к рутине. Но что-то щелкнуло внутри меня. Я уже не спал с ней в обнимку. Сначала просто поворачивался на другой бок. Потом стал брать второе одеяло. Потом подушку другую. Граница была незаметной, но непреодолимой.
Третья странность случилась сейчас. Я вышел попить воды и увидел, что она сидит в гостиной не с ноутбуком, а со своим телефоном. Быстро-быстро печатает. Увидев меня, вздрогнула и положила телефон на диван рядом с собой, экраном вниз. Опять.
— Что смотришь? — спросил я, наливая воду.
— Да так… — она сделала вид, что смотрит на пустой экран телевизора. — Ничего интересного. Ты почему не спишь?
— Жажда.
Я постоял, попил. Тишина была густой, неловкой.
— Завтра, кстати, к родителям съездим? — сказала она, слишком бодро. — Мама звонила, пироги напекла.
— У меня завтра работа, — соврал я. — Отчёт горят. Поедешь одна.
Её лицо на миг осветилось не обидой, а… облегчением? Словно с плеч свалился камень.
— Ну ладно. Как знаешь.
Я вернулся в спальню и закрыл дверь. Не на ключ. Просто закрыл. Раньше мы никогда не закрывались. Лег в темноте и смотрел в потолок. Запах дыма, будто призрак, витал в моих ноздрях. И вдруг я понял. Понял до жути, до тошноты. Я не ревновал. Не злился. Меня не колыхнуло от горя. Меня обуял ледяной, спокойный ужас от одной мысли: всё начинается снова. И я к этому готов. Я, блин, уже год как готовился, даже сам не зная об этом. Спал в другой комнате? Нет, я мысленно уже жил в другой квартире. В другой жизни.
А эта жизнь, эти стены, этот запах чужих духов и костров — всё это стало театром. И я в нём больше не главный герой. Я зритель. Скучающий, уставший зритель, который уже знает развязку пьесы и ждёт только финального занавеса.
Утром она была ласковой. Суетилась за завтраком, налила мне кофе, спросила, как спалось. Я смотрел на её руки, на знакомое родимое пятнышко на запястье, и думал: чьи пальцы касались этих рук вчера? Кому она улыбалась у того камина?
— Слушай, — сказал я, отодвигая тарелку. — Надо бы машину в сервис отогнать. Скоро зима, зимнюю резину поставить.
— Хорошая идея. Когда?
— Думаю, в субботу. Утром. Надолго, на весь день.
— В субботу? — она замерла с чашкой в руке. — А у меня… я вроде с Наташкой договорилась. По магазинам.
— Ничего страшного. Я сам отвезу. Ты иди по магазинам.
— Но… ты же не любишь этим заниматься.
— Научусь, — я улыбнулся. Наверное, улыбка получилась кривой. — Всему надо учиться.
Она кивнула, неловко, и принялась мыть посуду. Я понял, что только что дал ей пропуск. Окно. Целый день в субботу. И себе дал пропуск — целый день, чтобы подумать. Или чтобы собрать доказательства? Но зачем они мне? Чтобы устроить сцену? Чтобы снова увидеть её на коленях?
Нет. Сцены мне не нужны. Мне нужна тишина. Но не та, что между нами. А настоящая. Своя.
В офисе я был бесполезен. Тупил в монитор, не видя цифр. Коллега Сашка, мой давний приятель ещё со студенческих времён, постучал карандашом по перегородке.
— Эй, Иван, ты живой? Лицо как у покойника.
— Не выспался.
— Брось. У тебя всегда такое лицо, когда мозги кипят. Женские вопросы? — Сашка развалился на стуле у моего стола. Он был дважды разведён и считал себя экспертом по семейным драмам.
Я помолчал. Сказать ему? Выпустить этот яд наружу?
— Чувствую, опять что-то не так, — сказал Сашка, понизив голос. — Прошлогодняя история?
— Что-то вроде того.
— И что, снова? — в его глазах мелькнуло не удивление, а скорее усталое понимание. — Ну, блин, Вань. Один раз — может быть, случайность. Два раза — это уже система.
— Я ничего не доказал.
— А тебе доказательства нужны? — фыркнул Сашка. — Ты ж не в суде. Ты в своей жизни. Чувствуешь, что гниль пошла? Значит, она есть. Запах, Вань. Запах гнили всегда чувствуется раньше, чем увидишь плесень.
Запах дыма. Чужого дыма.
— А что делать-то? — спросил я, и сам удивился этой детской беспомощности в своём голосе.
Сашка вздохнул.
— Смотря что ты хочешь. Если хочешь сохранить семью — борись, души её вопросами, следи, лови, терзай себя и её. Если хочешь сохранить себя… — он сделал паузу. — То просто выйди из игры. Без скандалов. Без выяснений. Тихо собери свои вещи в чемодан и свали. Пусть она свои игрушки сама собирает. Ты же уже, по сути, не живёшь там. Ты там ночуешь. Разница есть?
Я смотрел на него и понимал, что он прав. Абсолютно, до цинизма прав. Я уже ушел. Тело ещё там, а я — нет. Всё решилось не вчера, не год назад. Оно решалось постепенно, каждый раз, когда я поворачивался к стене, когда брал второе одеяло, когда закрывал дверь в спальню.
— Боишься? — спросил Сашка.
— Нет, — ответил я честно. И это было самой странной мыслью за последние сутки. Я не боялся. Не боялся остаться один, не боялся её слёз, не боялся мнения родителей или друзей. Я был просто пуст. И в этой пустоте начал проступать странный, холодный покой.
— Ну вот и славно, — Сашка хлопнул меня по плечу. — Значит, время пришло. Не затягивай. Эта фигня, как гангрена — чем дальше, тем больше отрезать придётся.
Вечером дома я повёл себя как обычно. Ужинал, смотрел с ней телевизор, кивал. Она болтала о чём-то, о работе, о подруге Наташке, опять о Наташке. Я смотрел на её губы, двигающиеся, улыбающиеся, и думал: она уже не моя. Давно не моя. Да и я, наверное, не её. Мы просто два актёра, забывшие слова своей пьесы, но упрямо продолжающие стоять на сцене.
Перед сном она задержалась в дверном проёме.
— Иван… всё хорошо?
— Всё, — сказал я. — Спокойной ночи, Лиза.
— Спокойной.
Она не стала подходить обнимать. И я не стал. Дверь между нами осталась полуоткрытой, полоска света из гостиной резала темноту моей комнаты. Ложь. Вся наша жизнь сейчас была вот этой полуоткрытой дверью — ни вместе, ни врозь. Ни живые, ни мёртвые.
Я взял телефон. Не её. Свой. Открыл браузер и вбил в поиск: «квартиры посуточно, сразу на месяц». Потом: «как правильно составить соглашение о разделе имущества». Потом просто смотрел на экран, на холодный синий свет, падающий на одеяло.
Завтра суббота. Она уйдёт к «Наташке по магазинам». А я… а я сделаю первый шаг. Не к ней. От неё. Не для сцены. Для тишины. Своей собственной, наконец-то.
- - - -
Суббота наступила серым, мокрым утром. Дождь стучал по стеклу. Лиза встала рано, суетилась на кухне, потом ушла в ванную — долго мылась, что-то напевала. Я лежал и слушал эти звуки: фен, шорох одежды, звонок телефона (она ответила тихо, почти шёпотом: «Да, выхожу, минут через двадцать»). Притворяться спящим стало невыносимо, но я притворился.
Она заглянула в комнату, пахнущая тем же парфюмом, что и всегда — цветочным, лёгким. Никакого намёка на вчерашний дым.
— Я пошла. Вернусь к вечеру. Ключи беру.
— Удачи, — пробормотал я в подушку.
Дверь захлопнулась. Тишина. Не та, привычная, скучная, а другая — звенящая, полная пространства. Я встал. Сделал кофе. Не спеша, один в тихой квартире. И начал действовать. Не как сумасшедший, не в истерике. А как бухгалтер, приступающий к сложной, но понятной отчётности.
Сначала — бумаги. Папка с документами. Наш общий сейф-депозит в банке. Свидетельство на квартиру — куплена в браке, значит, пополам. Договор на машину — оформлена на меня. Я фотографировал всё на телефон. Потом сел за ноутбук и начал искать адвокатов. Не для войны. Для цивилизованного развода. «Соглашение о разделе имущества без конфликта». Это звучало как название какого-то скучного семинара. В нём и была вся моя нынешняя жизнь — скучный семинар по расставанию.
Я позвонил Сашке.
— Ну что, суббота же. Ты в сервисе? — спросил он с налётом иронии.
— Нет. Дома. Она ушла.
— И?
— И я собираю чемодан. Пока один. На неделю. Снять студию на месяц, пока всё не утрясётся.
Сашка присвистнул.
— Быстро ты. Решил — сделал. Уважаю. Нужна помощь? Машина?
— Потом. Сначала надо найти, где снять. Посоветуешь агентство?
Он посоветовал. Я позвонил, договорился о просмотре на послезавтра. Деловые, безэмоциональные звонки. Каждое такое действие словно выстилало дорогу из той пустоты, в которой я висел. Твёрдый, холодный асфальт под ногами. Непривычно, но надёжно.
Потом подошёл к её комоду. Не для того, чтобы рыться — боже упаси. Просто посмотреть. Лежали её вещи, знакомые до боли: сложенные кофты, коробочки с бижутерией. И тут мой взгляд упал на маленькую шкатулку, старую, деревянную. Она всегда стояла сверху. Я открыл её. Там лежали мелочи: старый браслет, пара наших первых билетиков в кино, смятых, и… новая пара серёг. Совсем новых, в стиле, который Лиза не носит никогда. Слишком вычурные, с крупными камнями. Чек был аккуратно сложен под ними. Датирован позавчерашним днём. Сумма приличная.
Не подарок от меня. Не подарок от подруги — Лиза с подругами такими суммами не сорит. Значит, подарок от него. От того, кто палит камины и дарит дорогие серёги. Я взял чек, сфотографировал. Положил обратно. Руки не дрожали. Сердце не колотилось. Была лишь лёгкая, почти академическая любопытность: вот, деталь пазла. Подтверждение. Оно мне было нужно? Нет. Но оно было. Как гвоздь в крышку гроба, в который я уже мысленно лег.
Я начал складывать вещи в спортивную сумку. Не всё. На неделю: носки, трусы, футболки, пару рубашек, деловой костюм. Гигиенические принадлежности. Зарядки от гаджетов. Всё это занимало жалко мало места в большой пустой сумке. Вот и всё, думал я. Вот и вся моя самостоятельная жизнь — треть спортивной сумки.
Ключ повернулся в замке около шести вечера. Я сидел в гостиной с ноутбуком, делал вид, что работаю. Она вошла с двумя пакетами из масс-маркета — бутафорскими, для видимости.
— Уф, устала, — сказала она, снимая куртку. — Народу, ты не представляешь. О, ты дома. Как машина?
— Отложил. Дождь. В понедельник.
— А, — она прошла на кухню, начала разгружать продукты. — Я купила рыбы, сделаем на ужин?
— Я не голоден.
Она замолчала. Поставила пакет на стол. Вышла из кухни, остановилась напротив меня. Смотрела. Я поднял глаза от экрана.
— Что-то не так? — спросила она тихо.
— Почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. Чувствуется. Ты… отстранённый какой-то.
— Я всегда такой в последнее время, — сказал я, закрывая ноутбук. — Разве нет?
Она села в кресло напротив, сжала руки на коленях. Молчали. Дождь стучал в окно.
— Иван… может, поговорим? — голос у неё был неуверенный, тонкий.
— О чём?
— Да обо всём. О нас. Мне кажется, мы… отдалились.
Я чуть не рассмеялся. Горько, беззвучно. Отдалились. Это как сказать, что «Титаник» слегка накренился.
— Ну? — подтолкнула она, когда я молчал.
— И что ты предлагаешь? — спросил я. Не враждебно. С интересом. Мне правда было любопытно, что она скажет.
— Не знаю… Может, съездить куда? Отдохнуть? Или… может, снова к тому психологу?
— Чтобы что? Чтобы он помог нам снова научиться спать в одной кровати? Или чтобы научиться красиво врать друг другу?
Она вздрогнула, будто я её ударил.
— Что ты… что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, Лиза, что устал, — сказал я спокойно. Голос звучал чужо-ровно. — Просто устал от этой игры. От неловких пауз. От запаха чужих духов, который ты пытаешься выдать за дым из камина.
Она побледнела. Буквально, кровь отхлынула от лица, оставив сероватый, болезненный оттенок.
— Каких… духов? О чём ты?
— Не надо, — я махнул рукой. — Не надо, Лиз. Это унизительно. Для нас обоих. Я не следил за тобой. Не проверял телефон. Мне не надо. Я просто знаю. Как знал год назад. Только сейчас… сейчас мне уже всё равно.
Она раскрыла рот, но звука не было. Потом губы задрожали, глаза наполнились слезами. Знакомая картина. Но на сей раз она не упала на колени. Она сидела, сгорбившись, как будто её били током.
— Нет… нет, ты не понимаешь… это не то…
— А что? — спросил я. Без злости. С тем же леденящим любопытством. — Расскажи. Что на этот раз? Случайность? Одиночество? Я мало уделял внимания? Давай, я уже слышал этот список. Он не изменился.
Слезы потекли по её щекам, бесшумно, обильно.
— Я не хотела… Я не знаю, как это вышло… Ты же сам… ты отгородился! Ты уже год живёшь как будто в соседней квартире! Я пыталась достучаться!
— Достучаться? Через чужую постель? — моё спокойствие дало первую трещину, в голосе прозвучала хрипота. — Интересный способ. Оригинальный.
— Не смей так говорить! — она вскочила, слезы сменились вспышкой гнева. — Ты думаешь, легко? Ты думаешь, я забыла, что было? Я каждый день это помню! И я вижу, как ты смотришь на меня — как на прокажённую! Ты простил? Да ты никогда не простил! Ты просто поселил меня в эту… эту тюрьму из молчания!
Она кричала. И в её крике была правда. Жгучая, неудобная правда. Я простил, но не забыл. Не отпустил. Я построил между нами стеклянную стену и заставил её жить за ней, наблюдая за моим холодным бытом.
— Может, ты и права, — сказал я тише. — Может, я и впрямь строил тюрьму. Но, Лиза, смотри… ты ведь не пыталась из неё сбежать. Ты просто нашла себе… развлечение на стороне. А теперь вернулась в камеру и жалуешься, что здесь холодно и одиноко.
Она замерла, словно мои слова были физическим ударом. Дышала часто, прерывисто.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она.
— Я знаю, — сказал я. — Я ухожу. На время. Чтобы мы оба могли подумать. Обо всём. О разделе. О будущем. Без сцен. Без истерик.
— Уходишь? Куда?
— Сниму студию. Недалеко.
— Ты… ты всё обдумал? — в её голосе пробился ужас. Настоящий, животный. Не перед потерей меня. Перед потерей стабильности. Перед неизвестностью. Перед скандалом, который дойдёт до родителей, друзей.
— Да. Уже даже вещи собрал.
Я кивнул в сторону прихожей, где стояла моя спортивная сумка. Она посмотрела на неё, как на змею.
— Так быстро… Значит, ты ждал этого? Ты спланировал?
— Нет. Я просто принял, что игра закончена. Когда игра заканчивается, игроки встают и расходятся. Так принято.
Она снова опустилась в кресло, закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Но я уже не чувствовал той щемящей жалости, что была год назад. Было утомление. И желание, чтобы это всё поскорее кончилось.
— Я поеду к маме, — выдохнула она сквозь пальцы.
— Не надо. Останься здесь. Это твой дом. Я уйду. Завтра.
— Завтра?!
— Да.
— А что я скажу? Маме? Подругам?
— Скажи, что мы решили пожить отдельно, чтобы всё обдумать, — сказал я, вставая. — Это же правда.
Я взял ноутбук и пошёл в свою комнату. На пороге обернулся.
— И, Лиза… серёги красивые. Но тебе не идут. Ты не носишь такое.
Я закрыл дверь. Не на ключ. Просто закрыл. Прислонился к ней спиной. Снаружи доносились глухие, подавленные рыдания. Те самые, что когда-то растапливали лёд во мне. Теперь лёд был слишком толстым. Он не таял. Он просто был. И под ним не было ничего, кроме темной, холодной воды.
На следующее утро было воскресенье. Мы молча позавтракали в разных концах кухни. Тишина была другой — не неловкой, а тяжёлой, окончательной. Я допил кофе, помыл кружку, поставил на место.
— Ключи оставлю здесь, на тумбе, — сказал я. — Наведу справки по разделу, свяжусь с юристом. Пришлю тебе контакты. Будем действовать цивилизованно.
Она кивнула, не глядя. Лицо было опухшим от слёз.
Я взял сумку, надел куртку. На пороге остановился. Оглянулся на прихожую, на наше отражение в зеркале — два бледных призрака в утренних сумерках.
— Пока, Лиза.
— Пока…
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Не грохотом. Не хлопком. Щелчком. Как будто закрыли крышку ноутбука после окончания работы. Я спустился по лестнице, вышел на улицу. Шёл мелкий, холодный дождь. Я поставил сумку на асфальт, натянул капюшон. И сделал первый глубокий вдох. Воздух пах мокрым асфальтом, осенней сыростью и… свободой. Не радостной, ликующей. А тяжёлой, горькой, как полынь. Но своей.
Я ехал в такси на просмотр той самой студии и смотрел в запотевшее стекло. Город проплывал мимо, серый, чужой. А в голове крутился один вопрос: что дальше? Снять жильё, разделить счёт в банке, подписать бумаги… а потом? Кем я буду, когда не станет «мужа Лизы»? Просто Иваном. Иваном, который спит один в комнате и дышит своим, а не чужим воздухом.
Казалось, должно быть страшно. А было… спокойно. Пусто, но спокойно. Как после долгой, изматывающей болезни, когда температура наконец спала, и остаётся только слабость и тишина.
Студия оказалась маленькой, но светлой. С одним большим окном, выходящим в тихий двор. Пустая. Чистая. Как чистый лист. Я подошел к окну, посмотрел вниз, на лужи, на голые деревья. И представил, как здесь будет стоять мой стол, моя лампа, мой холодильник с полупустыми полками. Моя жизнь. Без театра. Без масок. Без запаха чужих духов.
Я сказал агенту: «Беру». И ощутил что-то вроде первых, робких щепоток достоинства. Не гордости. Не победы. Достоинства человека, который наконец-то решил жить в правде. Даже если эта правда — одинокая и неуютная.
- - - -
Первые дни в студии были похожи на жизнь в аквариуме. Тишина звенела в ушах. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам, которых нет: к её шагам в коридоре, к шуму воды в душе, к голосу из кухни. Но были только звуки чужого дома: скрип лифта, чей-то смех за стеной, гул машин за окном.
Я купил самое необходимое: односпальную кровать, стол, стул, микроволновку, чайник. Не для уюта. Для выживания. Каждый предмет казался чужим, временным, как в номере дешёвого мотеля. Но по вечерам, когда я сидел за этим столом с тарелкой разогретого супа, тишина постепенно переставала быть врагом. Она становилась просто… пространством. Моим пространством. Куда не долетали вздохи, упрёки, звонки от её мамы, притворный смех перед подругами.
Сашка приехал на третий день с бутылкой виски и пиццей.
— Ну что, холостяцкое гнездо? — огляделся он, усевшись на единственный стул. Я сидел на краю кровати.
— Пока что скворечник. Даже скворец не поселился бы.
— Ничего, обживёшься. Главное — решился. Самое страшное позади.
— Ты думаешь? — я открыл виски, налил в пластиковые стаканчики.
— Знаю. Сам через это дважды ползал. Первый месяц — ад. Потом привыкаешь. А потом, глядишь, даже нравиться начинает. Сам себе хозяин. Сам себе злой буратино.
Мы выпили. Горечь напитка была к месту.
— Как она? — спросил Сашка осторожно.
— Не знаю. Не звонил. Она мне писала… — я потянулся за телефоном, нашёл переписку. — «Пришли реквизиты, я переведу половину за квартиру». «Юриста нашла, вот контакты». Всё. Деловым тоном. Без смайликов.
— Ну, это даже лучше. Чем истерики и манипуляции. Хотя… они ещё могут начаться, когда до раздела имущества дойдёт.
— Пусть начинаются. Я не буду в них участвовать.
Сашка посмотрел на меня с долгим, оценивающим взглядом.
— Ты… сильно изменился, знаешь? Не внешне. Внутри что-то. Стал… твёрже что ли.
— Просто устал быть мягким, — сказал я честно. — Мягких сминают. И предают. И ходят по ним. Устал.
Через неделю мы встретились с её юристом и моим. В нейтральном офисе. Конференц-зал, длинный стол, бутилированная вода. Она пришла одна, в строгом костюме, с поджатыми губами. Мы поздоровались кивками, как коллеги, которые не в восторге друг от друга.
Процесс был мерзким, даже при всём желании быть цивилизованными. Квартира, купленная в ипотеку, выплаченная почти наполовину. Машина. Вклады. Даже мебель, которую мы когда-то выбирали вместе, теперь оценивалась в рублях и делилась пополам. Я смотрел на цифры, на юридические формулировки, и видел не имущество. Видел годы. Годы, превращённые в товар. Общий диван — это вечера перед телевизором, её голова у меня на плече. Хрустальная ваза — подарок её родителей на годовщину, она всегда её ненавидела. Кофемашина, которую я купил ей на день рождения, чтобы она по утрам пила любимый латте.
— Иван Викторович, вы согласны с предложением о передаче вам автомобиля в счёт доли в квартире? Вам придётся доплатить Елизавете Петровне разницу, — говорил мой юрист, молодой парень в очках.
Я смотрел на неё. Она не смотрела на меня. Уставилась в свой блокнот, рисуя что-то на полях.
— Да, согласен, — сказал я.
На этом всё. Больше нам не о чем было говорить. Выйдя из офиса, мы оказались на улице одновременно. Постояли секунду у подъезда. Была уже поздняя осень, ветер срывал последние листья.
— Ты… как там? — спросила она, наконец подняв на меня глаза. В них не было ненависти. Была усталость. Такая же, как у меня.
— Ничего. Привыкаю. А ты?
— Тоже. Мама, конечно, в шоке. Говорит, надо было бороться.
— За что бороться-то, Лиз? — спросил я, и в голосе моём впервые за все эти недели прозвучало не холодное равнодушие, а грусть. Просто грусть.
Она отвела взгляд, сгребла ветерком взметнувшиеся волосы.
— Не знаю… Наверное, не за что уже. Я… Я съезжаю. В ту квартиру тоже не могу. Слишком много всего. Сниму что-то. Может, со временем продадим её.
— Да, — согласился я. — Лучше продать.
Ещё одно молчание. Неловкое, но уже без той звенящей боли.
— Прости, — вдруг сказала она очень тихо. Не рыдая, не падая на колени. Просто сказала. В пустоту, в осенний ветер.
Я глубоко вдохнул, почувствовал холодный воздух в лёгких.
— Я уже простил, Лиза. Ещё год назад. Просто… прощение не всегда значит, что можно жить дальше. Иногда оно нужно, чтобы просто разойтись без крови.
Она кивнула, быстро, будто боялась, что снова расплачется.
— До свидания, Иван.
— Пока, Лиза.
Она развернулась и пошла к метро. Я смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в толпе. И в груди что-то ёкнуло, оборвалось. Последняя нить. Не любви. Привычки. Совместной истории. Она лопнула с тихим, почти неслышным звуком. И наступила полная тишина. Не в ушах. Внутри.
Дальше были недели бумажной волокиты, переговоров через юристов, подписания документов. Я перевёл ей деньги, забрал из квартиры свои личные вещи: книги, старый фотоальбом (его я даже не открыл), инструменты. Взял кофемашину — чёрт с ней, я научусь пить кофе один. Когда выносил последнюю коробку, обвёл взглядом пустеющие комнаты. Стены, которые помнили наши ссоры, смех, тихие разговоры. Теперь они были просто стенами. Без памяти. Без души.
Вернувшись в студию, я поставил коробку на пол и сел рядом. Солнечный луч пробивался сквозь запылённое окно, освещая миллионы пылинок, танцующих в воздухе. Я смотрел на них и вдруг понял, что не думаю о ней. Не думаю о прошлом. Я думаю о том, что завтра надо купить тряпку и помыть это окно. Чтобы было светлее.
Бросил кубик для финала. Выпало 2. Решимость.
Через месяц я подал заявление на повышение на работе, на которое раньше не решался — слишком много ответственности, слишком много времени отнимает. Теперь времени у меня было в избытке. Я начал ходить в бассейн по утрам. Холодная вода, однообразные гребки, тишина под водой — это было медитацией. Тело просыпалось, становилось сильнее, а вместе с ним крепла и какая-то внутренняя опора.
Однажды, возвращаясь с работы, я зашёл в небольшой книжный у дома. Просто потрогать корешки, вдохнуть запах бумаги. За прилавком стояла девушка. Не красавица, но с очень спокойным, внимательным лицом.
— Поможете? — спросила она.
— Да ищу что-нибудь… чтобы отвлечься, — сказал я, и сам удивился своей откровенности.
Она улыбнулась.
— Отвлечься от людей или от мыслей?
— И от того, и от другого, пожалуй.
— Тогда вам не роман. Вам — путешествия. Вот, — она протянула мне альбом с фотографиями Исландии. Суровые пейзажи, льды, вулканы, бесконечные пустые дороги. — Тут точно нет людей. И мыслей тоже не останется, только ветер.
Я купил этот альбом. И заходил в тот книжный ещё несколько раз. Просто поговорить. О книгах, о путешествиях, о новых поступлениях. Её звали Катя. Мы не флиртовали. Не было желания. Было просто… приятное человеческое общение. Без подтекста. Без игры. Как глоток чистой воды после долгой жажды.
Прошло полгода. Квартиру мы с Лизой продали, разделили деньги окончательно. Встретились у нотариуса в последний раз — поставить подписи. Она выглядела… спокойной. Сказала, что съездила в отпуск одна, в Испанию. Я рассказал про повышение. Мы пожелали друг другу удачи. И всё.
Вечером того дня я сидел в своей студии. Она уже не казалась временным пристанищем. Появились полки с книгами, приличный стол для работы, коврик у кровати. Я сварил кофе на той самой кофемашине, сел у окна. Оно было чистым, я его помыл. На улице зажигались фонари, падал первый снег — крупный, неторопливый.
Я взял телефон. Прокрутил контакты. Остановился на «Лизе». Удалил запись. Не со зла. Не с облегчением. Просто потому, что этот номер больше не был ни к чему привязан в моей жизни. Он был просто цифрами в памяти телефона.
Потом я открыл новый чат. Написал Кате из книжного: «Привет. Альбом с Исландией — отличный был совет. Спасибо. Не подскажете ещё что-нибудь? Только уже не такое суровое. Может, про Италию?»
Ответ пришёл почти сразу: «Италия — это всегда хорошая идея. Заходите завтра, как раз новая партия путеводителей пришла».
Я поставил телефон, отпил кофе. Снежинки прилипали к стеклу, таяли, оставляя мокрые следы. В квартире было тихо, тепло и… правильно. Просто правильно. Не счастливо, не весело. Правильно. Как будто все детали пазла, который долго мучил своей нестыковкой, наконец-то встали на свои места. И картина получилась не той, о которой мечтал в юности. Она была другой. Более сдержанной, более одинокой, но зато — честной. Моей.
Я больше не спал в другой комнате, потому что сбегал от чужого запаха. Я спал в своей комнате. В своей кровати. И просыпался от своего будильника. И планировал свой день. И жил. Просто жил. Без оглядки. Без фантомных болей в ампутированной конечности. Они, эти боли, прошли. Остался лишь лёгкий шрам — напоминание о том, что рана была глубокой, но всё же зажила.
А завтра будет новый день. С работой, с планом зайти в книжный, с вечерней тренировкой в бассейн. И, возможно, с новой книгой про Италию на прикроватной тумбе. В этом не было драмы. Не было страсти. Не было надрыва. Было достоинство. Тихая, негромкая сила человека, который прошёл через огонь предательства и лед одиночества, и вышел с другой стороны — не сломленным, не ожесточённым. Просто — другим. Более цельным. Более… собой.
И это, честно говоря, оказалось куда ценнее, чем всё, что было до.
👍 Лайк, если история зацепила!
💬 А что бы вы посоветовали? Пишите 👇
Каждый день новые жизненные истории — Подписаться на канал!