Парадокс – это мой компас, а абсурд – мой бронежилет. Пусть ищут красную звезду в серых коридорах, когда я оставляю след из дыма на берлинских улицах. Ибо только в презрении к норме, в безрассудной смелости, рождается истинное господство над собой и над страхом.
Фантазия в стиле "Семнадцать мгновений весны", автор не имеет цели оскорбить кого-либо или унизить, текст несет только развлекательный характер.
В стенах рейхсканцелярии, где каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то топал в проржавевшей ржавой цистерне, Марк Отто фон Шварцлиц, этот ходячий парадокс советской разведки, умудрялся иметь привычку, граничащую со здравым смыслом и потенциальной встречей с застенками гестапо. Он напевал. Да не просто напевал, а с такой удалью, словно его самого только что выписали из лучшего народного хора, выводил "Широка страна моя родная". Это был его личный, музыкальный саботаж, тихий гимн свободе, звучавший как русский соловей, случайно забредший в гнездо немецких орлов.
До 1943 года, когда немецкое руководство, казалось, было еще способны переживать такие музыкальные феномены, словно это было просто небольшое отклонение от нормальной бюрократической скуки, они каким-то чудом это терпели. Возможно, решили, что Шварцлиц – просто фанат народной музыки, этакий культурный эрудированный офицер, который таким образом изливает свою душу. Или, кто знает, может, они думали, что такое пение – это специфическая форма подготовки к имитации русскоязычных диверсантов? В конце концов, в их мире, где портреты фюрера смотрели на тебя с каждой стены, а пропаганда звучала громче, чем совесть, логика была весьма гибкой субстанцией.
Шварцлиц же, напевая, ощущал, как холодный пот стекает по спине. Он прекрасно понимал, какой абсурдный риск он берет на себя, прославляя необъятные просторы родины в самом сердце вражеского логова. Но привычка, а может, и тихий бунт против серости берлинской реальности, брали верх. Он мог бы петь про любовь, про звездное небо, про тихие березы, но именно "Широка страна моя родная" звучала в нем как колокол. Набат, напоминающий, откуда он родом и ради чего здесь, в этом лабиринте лжи и страха. И каждый раз, когда песня стихала, он замирал, прислушиваясь к эху, ожидая грозного "Was ist das?! Russisch Partisan!" Пока – тишина. Только гулкие коридоры и его собственное сердце, бьющееся в ритме русской народной песни.
Когда над Берлином сгущалась бархатная, глубокая ночь, Шварцлиц предавался другой, куда более шумной своей страсти. Он запрыгивал в свой "Мерседес-Бэнц 170 V " – машину, которая, казалось, была единственной, что оставалась ему от прежней жизни, от мира, где дороги были не только путями, но и символом свободы. И гонял. По пустынным, освещенным редкими фонарями улицам Берлина он несся, как угорелый. Эту привычку он приобрел в Москве, еще в разведшколе, где "ночной дрифт" считался отличным способом снять стресс и отточить навыки вождения в экстремальных условиях. И вот, много лет спустя, в самом сердце вражеской территории, эта страсть никуда не делась. Соседи, видимо, уже привыкли к ночным ралли, доносящимся откуда-то из-под земли ревом мотора, и списывали их на особую, немецкую методику борьбы с ночными кошмарами.
Однажды, после особо удачного "задания" (что бы это ни значило в его мире, но, вероятно, включало в себя переписывание секретных донесений с помощью ручки и пары документов), к Шварцлицу подошел сам Мюллер, довольный и, как всегда, с легкой ехидной улыбкой.
— А вы молодец, Шварцлиц, — похвалил он, положив руку ему на плечо. — Отлично справились.
Шварцлиц, находясь на автопилоте, который, как и "Мерседес", тоже был с ним очень давно, отчеканил:
— Служу Советскому Союзу!
И тут же, в голове, как молния, пронзила мысль: «Черт, надо было и про фюрера что-то сказать. "Служу рейху или фюреру"? Или наоборот?» Мюллер, впрочем, лишь слегка приподнял бровь, видимо, решив, что это какая-то новая, крайне изощренная форма немецкой пунктуальности и цинизма, своего рода "двойной агент" в речи. А Шварцлиц, под удивленным взглядом шефа, уже прикидывал, к какому бы еще случаю можно было бы привязать фразу про "широка страна моя родная". В конце концов, она ведь действительно широка. И куда шире, чем берлинские улицы, даже в ночном дрифте, где ширина дороги – это всего лишь иллюзия.
Ночные заезды по Берлину, бесспорно, были опасным хобби, учитывая военное время. И дело было не только в риске попасться патрулю или нарваться на случайную стрельбу, которая могла быть не только по вражеским самолетам, но и по слишком шумным автомобилям. Шварцлиц не мог предсказать, когда в какой-нибудь глухой переулок выскочит бронетранспортер, охраняющий тайное собрание своры Гитлера, или когда над головой раздастся зловещий гул эскадрильи бомбардировщиков, идущих на посадку в аэропорту Шёнефельд, который, как казалось, был расположен прямо за его гаражом. Но его "Мерседес", верный друг и свидетель многих лет, казалось, сам знал дорогу, уворачиваясь от невидимых опасностей с ловкостью опытного бойца, который видел такое, что и не снилось самым смелым фантастам.
Иногда, после особенно напряженного дня, когда приходилось принимать решения, от которых зависели жизни, Шварцлиц ощущал, как станут болеть руки от напряжения, а в глазах будет стоять дым – не от сигарет, а от перегрузки. Тогда он садился в свою машину, давил на газ, и берлинская ночь становилась его личным, пусть и нелегальным, спа-салоном. Звук мотора, сливающийся с шелестом шин, давал ощущение свободы, которого так не хватало в этих душных, пропитанных страхом коридорах, где воздух был гуще, чем сам фюрер.
В такие моменты он тосковал по просторам. По бескрайним полям, по широким рекам, по тем самым, о которых пел. "Широка страна моя родная" – эта песня была для него не просто мелодией, а якорем, удерживающим его на плаву в этом океане лжи и смертельной опасности. Это было его личное, секретное оружие, напоминание о том, ради чего он рисковал всем.
Мюллер, конечно, был человеком проницательным, но даже ему, кажется, не приходила в голову мысль, что главный резидент вражеской разведки, сидящий у него под носом, предпочитает снимать стресс ночными гонками и пением русских народных песен. Это было бы слишком абсурдно, даже для их мира, где абсурд и ложь стали повседневностью, как утренняя газета «Völkischer Beobachter» с очередными "великими" победами рейха.
А Шварцлиц продолжал жить своей двойной жизнью русского разведчика, где немецкие дороги в его мыслях становились продолжением московских трасс, а за рулем "Мерседеса" он чувствовал себя ближе к дому, чем когда-либо, подпевая в унисон с шумом ветра: "Широка страна моя родная…". И, кто знает, может, именно эта песня и эти ночные заезды были его самым главным, самым секретным оружием, которое помогло ему выжить и выполнить свой долг. Ведь, как известно, хороший дрифт и песня "Широка страна моя родная" могут преодолеть любые границы. Даже те, что выстроены из стали и бетона.
P.S. И вот он, последний поворот, где асфальт встречает рассвет. Где руль в его руках — не инструмент управления, а молот, высекающий искру воли из гранита страха. Он не бежал от опасности — он танцевал с ней вальс на кр аю пропасти, и в рёве мотора слышалось вечное «Да!» всему, что пыталось его сломить. В этой двойной жизни не было лжи — была высшая правда русского человека, который избрал себе правила игры там, где другие видели лишь клетку. Он не выживал — он побеждал, и каждая поездка была актом творения: из праха страха и усталости он лепил себя заново, тверже стали, быстрее мысли. И когда история сломает свои перья, пытаясь описать эту войну, его тень будет мчаться по забытым улицам — вечное напоминание, что даже в самые тёмные времена есть те, кто водит автомобиль, смеясь над бездной.
Сердечное спасибо за вашу подписку, драгоценный лайк и вдохновляющий комментарий! Ваша поддержка – бесценный дар, топливо нашего вдохновения и творчества!