1929 год.
- Фросенька, не плачь, - мать с трудом повернула голову. - Всему свой черед, вот и мой настал. Я уж пожила, детей подняла, внучку понянчила, счастлива была. Коли бы Лидочку увидеть, так и вовсе радостной бы на тот свет ушла. Ты ж, Фрося, скажи Лидочке, если она объявится, что я простила её за то, что не сдерживала она обещания. Что любила её до последней минуты и ждала.
- Мама, не говори так, - Фрося сглотнула слезы. - Еще поправишься...
- Нет, дочка, отжила я свое, к бате вашему пора мне. Ты мне обещай, что на могилку будешь приносить мне веточки сирени. И кустик, если сможешь, посади. Шибко люблю я сирень-то..
- Посажу, мама. Все сделаю.
Олег сменил жену за полночь. Сидел у кровати тещи и глядел на ее бледное лицо, на руки, что столько лет держали в чистоте и уюте этот дом. Свою мать он не помнил - та в родах померла, а об отце он ничего не знал, вроде как мама от какого-то городского понесла. Воспитывался у тетки, а та его в пятнадцать годков на станцию отправила работать, да всё до копейки забирала. А здесь, в этом доме, Олег впервые узнал, что такое семейный уклад, материнская забота и горячие щи после работы, и ласковые слова.
Дарья Захаровна ушла тихо, под утро. Олег разбудил Фросю, и та уткнулась лицом ему в плечо и заплакала навзрыд, громко и не сдерживаясь.
На поминках соседка Агафья, спросила у Ефросиньи:
- А Лидка-то где? Неужто не приехала?
Фрося опустила глаза:
- Не приехала. И как сказать ей, не знаю.
- Как есть. Ты ей, Фрося, напиши. Все ж мать родная..
- Нет у меня адреса, теть Агафья. Не давала она отчего-то.
Соседка покачала головой и отошла, а Фрося осталась стоять у окна, глядя на улицу и куст сирени, который мать так любила.
Лида была младше на три года. В детстве они спали на одной лежанке, делили один гребень на двоих, прятались от матери в сенях, когда та собиралась их пороть за провинность. А потом Лида выросла и захотела другой жизни. Не той, что в деревне, когда с утра до ночи в поле или на ферме в артеле, а по выходным танцы, коли погода позволит. Она хотела городского шума и суеты.
Лида уехала в город, когда ей восемнадцать стукнуло. Сбежала с приезжим городским, якобы за лучшей жизнью. И первое время ей, видимо, везло, потому что уже через два месяца пришло Дарье письмо от Лиды, написанное корявым почерком. Та писала, что работает на заводе и что ходит в обучающий класс, где учится писать и читать. Она еще обещала приехать, но не приехала. И каждая редкая весточка была полна этих обещаний, которые так Лида и не выполнила.
Мать ждала два года, три, четыре. А на пятый перестала. Только вздыхала, глядя на почтальонку, и крестилась:
- Жива, и ладно.
Фрося же не ждала сестру. У нее своя жизнь пошла: работа, дом, а когда школа открылась, то вместе с подружками и детьми малыми пошла учиться хоть мало-мальской грамоте. Там же она и познакомилась с Олегом. К тому времени все её подружки были либо замужем, либо сосватаны, а вот Фрося... Она скромной была, мальчишки на других, более ярких девушек заглядывались.
Олег в школе плотничал, окна менял, крыльцо чинил. Фрося приглянулась ему сразу, он, не стесняясь, подошел к ней и познакомился, пригласил на танцы. Так и завертелось у них.
Через полгода Олег сделал ей предложение. Свадьбу сыграли скромную, по-деревенски: друзья близкие, да соседи за столом, угощение с огорода, наряд на невесте - перешитое мамино платье. Только Лиды не было на свадьбе - как раз год был, как она из села сбежала.
Дарья Захаровна плакала от радости и шептала:
- Ну вот, дождалась зятя в дом. Еще бы дочка младшенькая вернулась...
Олег переехал к ним. У него была комната в бараке для рабочих на станции, десять метров, печка-буржуйка да железная кровать, вот и решено было, что молодые в доме невесты поселятся. Теща только рада была:
- У нас три комнаты, еще мой свекор покойный постарался для нас с Игнатом дом построить. В одной буду я в другой вы. Ну, а в третьей детишки ваши будут.
А через год после свадьбы родилась Ирочка, но и тогда же случилась беда с избой. Весна выдалась ранняя, снег сошел быстро, а потом дожди зарядили и лили неделю, вторую. Речка вышла из берегов, подтопило огороды, погреба. У них дом не затопило, но вода в подпол натекла и полы повело.
Олег трудился, не покладая рук, брал подработку, чтобы докупить материала, порой с ног падал от усталости, но поправил избу, благо, что руки у парня золотые были. Вот так дальше и зажили, уж никто бы не сказал, что Олег в примаках живет - слишком многое в избе и во дворе сделано его руками. Баньку вот новую построил, сарай, изгородь. И это всего за четыре года их совместной жизни.
****
Лида появилась через месяц после похорон матери.
Фрося возилась в полисаднике, Олег на работе был, а трехлетняя Ирочка спала в зыбке, подвешенной под яблоней. И вдруг калитка скрипнула.
Фрося подняла голову и замерла.
Лида была в городском пальто, в туфлях на каблуках - это в них топала по грязи-то? В маминых бусах, что умыкнула, сбегая, губы накрашены... Лицо бледное, под глазами тени, но держится гордо, будто королева.
- Здравствуй, Фрося, - произнесла она, заходя в калитку.
- Ну, здравствуй, Лида, - Фрося вытерла отряхнула руки от земли. - Приехала, значит?
- Приехала... - Лида посмотрела на спящего в тенечке ребенка. - Ты замуж вышла?
- А почему бы и нет? Думала, всю жизнь в девках просижу? - усмехаясь, спросила Фрося. - Ах, ну да, ты же у нас красавица была первая на деревне, а я так, мышка серая.
- Фрось, ты чего? Я ж просто спросила, ведь, когда я уехала, женихов вокруг тебя не наблюдалось.
- Ты чего явилась, Лидка? - хмуро спросила Фрося, чувствуя обиду. -То письма по полгода не присылаешь, то пишешь их с разных почтовых отделений. Все обещаешь приехать, обещаешь, а толку-то с твоих обещаний? Мать только изводила этими письмами.
- Где мама? Она в доме?
- Мама на кладбище. Месяц уж как. Скоро сороковины будут.
- Как же так? - Лида залилась слезами. - Как же так?
- Ты уж прости, не сообщили тебе, - Фрося покачала головой. - Не знали ведь адресу. Пряталась ты, словно боялась, что мы тебя найдем.
Лида рыдала, а Фрося почувствовала жалость к ней. Она вздохнула и, беря дочь на руки, произнесла:
- Заходи в дом.
Почему она решила бросить городскую жизнь, Лида так и не призналась, а Фрося и Олег не лезли к ней с вопросами. Надо будет - сама расскажет.
Первое время жили мирно. Лида сперва на работу не выходила, а потом, когда стали образовывать колхоз, приобщилась к организационной работе. Но дома палец о палец не ударяла. Сидела в комнате, что-то вышивала, читала книги, которые в доме культуры брала, или просто выходила во двор покурить - привычку эту московскую с собой привезла. Ирочка тянулась к своей красивой тёте, но Лида сторонилась ребенка, будто боялась испачкаться.
А потом началось.
- Фрось, вы две комнаты занимаете. Одну большую, другую такую же маленькую, как у меня. Будет справедливо, если вы будете в двух маленьких, а мне большую отдадите. В конце концов, я такая же дочь, как и ты. И половинка в этом доме моя.
- Потому что матушка так пожелала - одну комнату, самую большую, нам с Олегом, вторую Ирочке, а тебе, коли ты соизволишь явиться, вторую маленькую.
- Врешь, небось. Не могла мать так несправедливо распорядится!
- А ты в сельский совет сходи, да узнай. Там, в учетной книге, всё написано, - усмехнулась Ефросинья.
- Это несправедливо! - сверкала глазами Лида. - Тебе и Олегу, чужому в этом доме человеку, аж две комнаты матушка позволила занять, а мне вон ту каморку?
- Какой же он чужой, Лида? Он деньги в дом вложил, ремонт делал. А что касаемо справедливости, так тебе ли говорить? Где ты была, покуда мать тут скучала, да глаза все по тебе проглядела? Где была ты, когда матушка год болела и мы с Олегом за ней ухаживали? Да чтоб ты знала - он мне помогал её мыть! Он, как ты говоришь, чужой человек, не брезговал, на руках своих её в баню носил. А где была ты? Ты даже адреса не давала, чтобы о её болезни сообщить.
- Не давала, потому что... - Лида замолкала, отворачивалась к окну. - Я ведь не знала, что она такой молодой умрет.
Фрося лишь сердито смотрела на сестру. Что сказать этой нахалке?
Ссоры становились все чаще. Лиде не нравилось, как Фрося готовит, как стирает, как воспитывает Ирочку. Олега она не замечала вовсе, будто он пустое место. А если и обращалась, то сквозь зубы, цедила слова.
Олег терпел. С детства у него выработалась привычка не лезть в чужую свару, переждать, перемолчать. Но однажды не выдержал.
Лида пришла с сельского совета и уселась за стол. Оглядев кашу в тарелках, она нахмурилась.
- Кабанчика можно зарубить. Или курочку. Что ж пустую кашу есть? Раз вы не можете, я завтра этим займусь.
- Ты столько живешь тут и могла бы давно заметить, что мясо мы едим один раз в неделю, - нахмурилась Фрося. - Коли каждый день его трескать, так у нас уже через месяц ни одной курочки не останется. И не смей хозяйничать в курятнике, там твоих кур нет.
- Хочешь сказать, что все твои? И что материного хозяйства здесь не осталось?
Фрося громко рассмеялась:
- Лидка, каждая курица мной выращена с цыпленка. Двух свиней и корову с помощью Олега завели, он их покупал.
- Ты, Лида, скажи спасибо и за то, что тебе в тарелку накладывают, - не выдержал её наглости Олег. - Сама бы хоть горсть муки в дом принесла, хоть чего-нибудь. Чай, платят тебе какие-то гроши в твоей организации, могла бы на общий стол скинуться.
- А ты не лезь в наш разговор, - огрызнулась Лида. - Ты вообще здесь чужак, живешь как у Христа за пазухой в доме жены. Что же ты за мужик такой, что не можешь свой дом построить?
- Ты, Лида, язык-то попридержи. Если бы не Олег, давно бы изба развалилась, у тебя и той бы комнаты не было, - заступилась за мужа Ефросинья.
Олег лишь мрачно смотрел на Лиду, потом процедил:
- С этого дня не сядешь с нами за стол, пока не принесешь что-то к этому столу. Или хотя бы по дому Фросе помогай. Это ты живешь, как у Христа за пазухой, ешь чужой хлеб, ходишь по чистой избе, да по чистому двору. И смеешь еще сестре указывать что делать и как жить.
Лида швырнула ложку, так и не зачерпнув ею кашу, и вышла из дома. Не было её до самого утра, а где она пропадала, Фрося не спрашивала. Тот разговор, что произошел вечером, окончательно убил в ней все чувства к сестре. Где-то пропадала пять лет, а потом явилась, как ни в чем ни бывало, живет на всём готовом, да еще и смеет командовать!
****
Фрося сама не заметила, когда начала болеть.
Сначала думала, что просто усталость. Летом всегда тяжело: огород, сенокос, хозяйство, работа. Да еще дома Лида со своим норовом. Думала Фрося, что нужно просто отдохнуть и все пройдет - и спина болеть не будет, и голова, и руки.
Но не проходила хворь.
Руки ломило, особенно по ночам, так что спать не могла. Вставала, пила кипяток с малиной, терла суставы. Олег просыпался и хотел к фельдшеру её вести, но она отмахивалась:
- Да что фельдшер? Чем он поможет? Ничего, зимой все болячки залечу. Ой, да что же это такое? - поморщилась она. - Чувствую себя, как старуха. А что ж дальше будет?
А дальше становилось хуже. Фрося похудела, почернела лицом, на работу ходила через силу. Уж и фельдшер сколько раз её осматривал, уж и в город ездила, но врач, пожилой усатый мужчина, долго слушал, осматривал, кровь проверяли, но ничего не нашли.
- Покой и отдых вам нужны, Ефросинья. Вы ж, деревенские, без устали работаете!
Какой отдых, когда огород, куры, корова, дом?.. Олег ведь на заимке работает с утра до вечера, кто ж это всё будет делать? От Лиды не дождешься, палец о палец не ударит.
****
- Ты, Фрося, может, к батюшке сходишь? В соседней деревне церквушка старенькая еще стоит, отец Николай служит. Сказывают, скоро закроют. А пока люди к нему ездят отовсюду, - тихо произнесла её подруга Людмила, зашедшая проведать Ефросинью.
Фрося посмотрела на подругу: не шутит ли? Какой батюшка? Сейчас церкви закрывают, верующих не жалуют.
- Не знаю, Люда...Какой от него прок?
- Может, хворь твоя душевная? Поговоришь с отцом Николаем и легче станет тебе. Свечку за здравие поставишь, помолишься, авось, полегчает. Вот свекровушка моя болела, я семь ночей на коленях стояла и встала ведь она, бегает.
Фрося хмыкнула. Свекровь Люды не от молитв бегает, а от трав, что бабка Анисья ей принесла, да благодаря помощи врача из города, но спорить с подругой не стала. С другой стороны - хуже ведь не будет? Олег, узнав о том, что Фрося хочет пойти к отцу Николаю, против не был, одобрил, и даже сам её на телеге отвез в соседнюю деревню.
Церковь стояла на отшибе, за огородами, у старого кладбища. Маленькая, деревянная. Крест покосился, крыша в нескольких местах латана дранкой. Но внутри горели свечи, пахло воском и ладаном, и было тихо так, как не бывает в мирской суете.
Батюшка встретил Фросю у входа. Посмотрел на нее внимательно, будто внутрь заглянул.
- Дочь моя, ты ко мне?
- Коли вы отец Николай, то к вам, - тихо произнесла она.
Отец Николай кивнул и провел её в притвор. Усадил на лавку, а сам сел рядом.
- Рассказывай, дочка. Ни разу не видел тебя тут, а коли ноги тебя принесли, знать, беда какая-то случилась, нужда сюда привела.
Фрося говорила долго. Про маму, про сестру, про обиду и боль, что копились годами. Про то, как Лида уехала, как мать ждала и не дождалась. Про то, как Лида теперь живет с ними и каждый день как ножом по сердцу. И про болезнь свою непонятную, что силы забирает.
Батюшка слушал молча, не перебивал, а когда Фрося замолчала, спросил:
- А ты простила сестру?
Фрося опустила голову:
- Не знаю, батюшка. Вроде простила, а на сердце тяжесть. Обида грызет. Вроде бы стала потихоньку смиряться, да она вздумала дом делить и мужа теперь моего поедом ест. Вот обида заново на неё и выросла.
- Обида, дочка, хуже всякой хвори. Она душу ест, а через душу и тело изводит. Не простишь, не станешь ласкова с ней, так и будет тебе худо.
- Как же простить, когда она мать бросила, когда приехала только потому, что некуда деться, когда каждый день хмуро на меня глядит?
- А ты не думай, зачем она приехала. Ты думай о том, что она сестра твоя. Кровь одна. Господь велит прощать, а уж за свои поступки она будет перед Ним ответ держать. Освободи свое сердце, и тебе полегчает.
Фрося заплакала. Батюшка дал ей платок, подождал.
- Хочешь, исповедуйся, дочка. Все Господу скажи. Он примет твои слова.
Фрося исповедовалась впервые за много лет. Слова шли трудно, со слезами, с запинками. А когда закончила, батюшка накрыл ее голову и прочитал разрешительную молитву.
- Иди с миром, - сказал он. - А я помолюсь за тебя и за твою сестру.
****
Ночью Фрося долго не спала. Смотрела в темный потолок, слушала дыхание Олега, думая о батюшкиных словах. Простить... А она ведь и не пробовала по-настоящему. Все вспоминала, все перебирала обиды, будто старые тряпки в сундуке, которые пора выкинуть.
- Господи, - прошептала она в темноту, - помоги мне простить сестру. И ей помоги встать на путь истинный.
Легче не стало сразу. Но Фрося пыталась отпустить обиды на сестру, звала её к столу, не сердилась, когда та вновь говорила гадости про Олега, а просто улыбалась и говорила, что ежели выживет она её мужа из дома, то придется Лидке самой в руки брать топор да рубанок.
Прошла неделя, другая. Фрося потихоньку вставала на ноги, лучше стала себя чувствовать, можно сказать, что ожила.
А в конце лета Лида слегла.
Сначала думали, что простуда. Жара стояла, а она в шаль куталась. Но температура не спадала, кашель душил, и Лида таяла день ото дня.
Фрося ухаживала за ней, как когда-то за матерью. Варила бульоны, поила отварами, меняла белье. Лида не сопротивлялась, но и не благодарила. Только смотрела молча, и в глазах ее было что-то новое, прежде невиданное.
Однажды вечером, когда за окном шумел ливень, Лида заговорила.
- Я ведь знаю, отчего ты болела, - сказала она тихо, с трудом выталкивая слова. - Это я виновата.
Фрося замерла у кровати.
- Не знаю, как оно делается, - продолжала Лида, глядя в потолок. - К бабке одной в лес ходила, вот она и помогла.
- К Елене ходила? - поняла всё Фрося.
- К ней.
- И зачем? Со свету меня сжить хотела? - Фрося усмехнулась.
Бабка Елена в лесу живет, из села её люди давно выгнали, да и от греха подальше подалась в лесную чащу, чтобы не забили её камнями. Делишки плохие творила, и даже те, кто в мистику и колдовство не верил, и те остерегались связываться с ней. Неужто Лидка настолько её ненавидит, что даже к ведьме в лес ушла?
- Потому что у тебя есть то, что нет у меня. Муж, дочка, дом вот родительский почти весь тебе отошел. У меня же... Переходила в столице из рук в руки, дитенка родила, да вот только женатым он оказался. Ни дитя, ни я ему не нужны были. Оставила я ребенка в родильном доме, думала, без него жизнь устроить смогу. Только вот не получалось.
- А сюда зачем приехала?
- Так отец ребенка, как узнал о брошенном ребенке, так забрал мальчика в свою семью. Уж не знаю, что наплел жене. А меня обещал со свету сжить, если не уеду. Ноги сами привели сюда. Злость и зависть во мне взыграли, раз к Елене отважилась пойти.
- А чего ж донос на меня или Олега не написала? - с горечью произнесла Ефросинья. - Какой легкий способ избавиться от человека!
- Боялась, что с вашим арестом дом могут забрать. Вот и решила к Елене пойти, а теперь вот сама сохну. Значит, вернулось всё мне обратно. Вот и поделом мне. Прости, Фрося. За все прости. Помру я скоро, так мне и надо.
- Глупости не говори. Мы завтра тебя к батюшке отвезем, он поможет тебе, - Фрося сжала её руку. Обида накрыла её вновь, но она постаралась держать себя в руках и не пускать злость в сердце. Родная сестра, как же она могла?
Но наутро, когда телега с лежащей в ней Лидой подъехала к церквушке , Фрося и Олег увидели, как её двери заколачивают.
- А где отец Николай? - спросила она у того, кто стоял и наблюдал за этим.
- Гражданин Макаров арестован и предстанет перед судом. А вы, что же, помолиться решили? Разве вы не советская гражданка?
- Советская, советская - попятилась Фрося и прыгнула в телегу. Арестован... Как же так? Что же ей теперь делать? Остается только дома молиться.
Она вспомнила добрые слова отца Николая и его тихий голос и всю дорогу плакала, жалея этого замечательного человека.
Лида прожила еще месяц. Фрося пыталась как могла на ноги поставить. Доставала из города лекарства, варила куриные бульоны, топила баню, чтоб легче дышалось. Лида оживала, начинала вставать, выходила во двор, сидела на лавочке под яблоней, смотрела, как Ирочка играет в куклы. А потом вновь погружалась в страдания. К Елене идти Фрося боялась, да и Лида против была.
А в конце сентября Лиде стало хуже. В одну ночь поднялся жар, и она уже не пришла в себя. Фрося сидела рядом до утра, держала ее руку и слушала прерывистое дыхание.
На рассвете Лида открыла глаза. Посмотрела на сестру ясно, осознанно, будто и не было болезни.
- Похорони меня с мамой, - прошептала. - Хоть после смерти рядом с ней буду.
- Хорошо, Лида.
- И прости меня, Фрося. За все прости.
- Простила уже.
Лида улыбнулась и закрыла глаза.
****
Хоронили Лиду на новом кладбище, рядом с матерью. Пришли соседи, что помнили Лиду еще девчонкой. Постояли, повздыхали, дома у Фроси помянули, да разошлись.
ЭПИЛОГ
Через два года у Фроси и Олега родилась вторая дочь. Назвали Варенькой.
Ирочка подрастала, помогала по хозяйству, нянчила сестренку. Олег плотничал в колхозе и дом содержал в порядке. Жили небогато, но дружно.
А по весне Фрося высадила рядом с могилами матери и сестры куст сирени. Как просила мама.
Церковь за околицей больше не действовала, не служили в ней больше, говорят, что отца Николая сослали на 25 лет в лагеря. Фрося, которая познала силу молитвы, молилась теперь не только за своих близких и родных, но и за отца Николая. Не знала она - то ли он что-то умел, то ли он молитву какую особую знал, но только благодаря ему она не осиротила свою дочь.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: