Глава 1. Я так и не дочитал ту книгу
Мы поженились, когда нам было по двадцать три.
Это я к чему? К тому, что к тридцати пяти мы уже не просто знали друг друга. Мы друг друга выучили наизусть. Я, например, знал, что Катя не выносит запах жареного лука с утра. Что она всегда пьет чай из моей кружки, потому что «у нее ручка неудобная», хотя кружки одинаковые. Что она засыпает на правом боку, поджав ноги, и если ночью холодно, она бессознательно тыкается носом мне в плечо.
Я думал, это и есть счастье. Когда тихо. Когда предсказуемо. Когда в субботу ты идешь в магазин за продуктами, а она остается дома перебирать белье, и ты знаешь, что она скажет, когда увидит, что ты взял не тот сыр.
— Ты издеваешься? — скажет она. — Я же просила гауду.
— Он кончился, — скажу я.
— А пармезан?
— Слишком дорого.
— Ты жадина.
— Я экономный.
И мы оба будем улыбаться.
Это был наш ритуал. Наверное, поэтому я не сразу заметил, что ритуалы сломались.
В тот вечер я лежал на диване с книгой. Какая-то новая, мне ее коллега посоветовал. Я читал страницу пятнадцатую, когда она вошла. Я поднял голову. Она стояла в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и смотрела в телефон.
— Устала? — спросил я.
— А? — она подняла глаза. — Да. Нормально.
— Ужинать будешь?
— Нет. Я перекусила.
Она ушла в спальню и закрыла дверь.
Я еще посидел минуту. Книга лежала у меня на груди. На шестнадцатую страницу я так и не перевернул.
Раньше она всегда спрашивала, о чем я читаю. Раньше она садилась рядом, клала ноги мне на колени и начинала рассказывать, как прошел день. Раньше, когда я говорил «устала», она не переспрашивала «а?».
Я списал на работу. У нее был сложный проект. Я знал об этом, потому что она сказала мне об этом три недели назад. С тех пор — молчок.
Проект затянулся, решил я. Нервы ни к черту. Перебесится.
Через три дня я задержался на работе. Приехал домой в одиннадцатом часу. Свет на кухне горел. Я заглянул — Катя сидела за столом с чашкой чая и смотрела в одну точку.
— Не спишь? — спросил я.
Она вздрогнула. Оглянулась на меня так, будто не узнала.
— Сплю, — сказала она. И улыбнулась. Криво.
Я сел напротив.
— Кать, что происходит?
— Ничего. Устала.
— Ты это уже говорила.
Она молчала. Смотрела в чашку.
— Ты на меня злишься? — спросил я.
— Нет. С чего ты взял?
— Я не знаю. Ты какая-то… не здесь.
Она вздохнула. Медленно, глубоко.
— Просто день тяжелый.
Я кивнул. Встал. Поставил чайник.
— Хочешь есть?
— Нет.
— Я сделаю яичницу.
— Делай.
Она смотрела, как я разбиваю яйца. Молча. И я вдруг понял, что мы оба молчим, и это молчание не тяжелое, нет. Оно пустое. Раньше мы молчали вместе, понимаешь? А теперь каждый молчал о своем.
Я поджарил хлеб, выложил яичницу на тарелку, сел.
— Ты у Ленки была сегодня? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.
— Нет. У Ленки свои дела.
— А у тебя?
— Что — у меня?
— Дела.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— У меня дела, Сереж. У всех дела.
Я откусил хлеб. Прожевал.
— Ты какая-то колючая стала.
— Прости.
— Не извиняйся.
— Хорошо.
Она поднялась, убрала чашку в мойку и ушла в спальню. Чайник на плите остывал. Я доел яичницу один, помыл посуду и еще час сидел в темноте, глядя на огни соседнего дома.
Книга так и лежала на диване закладкой на пятнадцатой странице. Я думал, что у нас просто трудный период. Я думал, это пройдет.
Я думал.
Глава 2. Имя, которого я не знал
Это случилось в субботу.
Катя уехала к родителям. Сказала, что отец просил помочь с гаражом, надо перебрать старые вещи. Я предложил поехать с ней — она ответила: «Не надо, ты только мешать будешь». Обычно она говорила «давай вместе». Я списал на гаражи — ну, кому охота, чтобы муж видел, как она таскает отцовские банки с гвоздями?
Я остался дома. Решил заняться уборкой. Дошел до нашего кабинета — мы делили его пополам: у нее рабочий стол у окна, у меня — стеллаж с книгами и ноутбук.
Я начал протирать пыль. На ее столе стоял ежедневник. Кожаная обложка, застежка на резинке. Я никогда в него не заглядывал. Мне и в голову не приходило.
Резинка была расстегнута.
Я смотрел на этот ежедневник минуты две. Пыльная тряпка висела у меня в руке. Я понимал, что лезть в чужие записи — последнее дело. Но резинка была расстегнута. И мне вдруг стало холодно.
Я открыл на последней заполненной странице.
Понедельник, 12:30 — обед (В), 19:00 — ужин (В).
Среда, 14:00 — кофе (В).
Пятница, 20:00 — В.
В.
Одна буква. Без имени, без фамилии. Просто В.
Я пролистал назад. Июнь — В. Май — В. Апрель — тоже В. «Встреча», «кофе», «перезвонить В». Иногда время, иногда просто галочка.
Я не знал никого на букву В. Ни Влад, ни Вова, ни Вадим. У нас не было друзей с такой буквой. Коллег она называла по именам.
Я закрыл ежедневник. Аккуратно застегнул резинку. Вытер пыль со стола. Вышел из комнаты.
В тот вечер она вернулась поздно. Я сидел на кухне и пил чай. Уже пятый.
— Привет, — сказала она, снимая куртку. — У отца там такой бардак, я замучилась.
— Помогла?
— Ага. Перебрали инструменты, вынесли хлам. Он доволен.
Она села напротив. Устало выдохнула.
— Есть хочу.
— Я сварил суп.
— Ты? Суп?
— А что такого.
Она улыбнулась. Нормально, искренне. Впервые за месяц.
— Ты золотой.
Я смотрел, как она ест. Откусывает хлеб, макает в суп. Совсем как раньше.
— Кать, — сказал я.
— М?
— У тебя есть кто-то?
Ложка звякнула о тарелку. Она подняла глаза. В них не было испуга. Было что-то другое. Усталость? Облегчение?
— Что?
— Я спросил: у тебя есть кто-то, кроме меня?
Она положила ложку. Аккуратно, параллельно краю тарелки.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я видел твой ежедневник.
Она молчала. Долго. Я слышал, как тикают часы на стене.
— Это не то, что ты думаешь, — сказала она наконец.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, я… — она запнулась. — Ты думаешь, я тебе изменяю.
— Изменяешь?
— Нет. То есть… Не в том смысле.
Я ждал.
— Это Вера, — выдохнула она. — Моя коллега. Новая. Мы вместе работаем над проектом. Она помогает мне. Я записываю встречи, чтобы не забыть. В. Вера.
— Почему ты сразу не сказала?
— Потому что ты бы начал расспрашивать. Ты всегда начинаешь расспрашивать. Мне нужна была помощь, я ее получила. И мне не хотелось объяснять, кто она, откуда, зачем.
— Ты могла просто сказать.
— Я говорю сейчас.
Она смотрела мне в глаза. Не отводила взгляд.
Я хотел поверить. Очень хотел. Все ее слова звучали логично. Проект, коллега, помощь. Зачем расстраивать мужа рабочими мелочами?
Но я знал ее. И я видел, как она говорит. Слишком ровно. Слишком спокойно.
— Ты мне врёшь, — сказал я.
Она не ответила.
Мы просидели так до полуночи. Она не призналась. Я не отступил. В конце концов она встала, сказала «я устала» и ушла спать на диван в гостиной.
Я остался на кухне.
Чай остыл. Я смотрел в темное окно и думал: Вера. В. Это женское имя. Она сказала — коллега.
Но ведь есть еще Влад. И Виктор. И Валентин.
И почему она защищает его так, будто это она его предала, а не он — нас?
Глава 3. Красная машина
Я не шпион. Я никогда не следил за людьми, не проверял телефоны, не читал чужие сообщения. Мне казалось это унизительным. Для того, кто проверяет, и для того, кого проверяют.
Но теперь я не спал по ночам.
Я лежал в спальне один, смотрел в потолок и вспоминал. Все эти вечера, когда она задерживалась. Все эти «устала», «перекусила», «не надо меня ждать». Раньше я думал — карьера. Раньше я гордился, что у меня такая самостоятельная жена.
Теперь я думал — В.
Это была пытка. Я прокручивал в голове диалоги, которые мы могли бы иметь. Я требовал, она оправдывалась. Я кричал, она плакала. Я уходил, она бежала за мной. В моей голове все заканчивалось хорошо. В моей голове я все контролировал.
В реальности я просто молчал и ждал.
Через три дня она сказала:
— В пятницу я задержусь. У Веры день рождения, мы идем в ресторан с коллегами.
— Хорошо, — сказал я.
— Ты не против?
— Нет. Иди.
Она посмотрела на меня с подозрением. Но спорить не стала.
В пятницу я приехал к ее офису к шести вечера.
Я сам себе казался жалким. Сидеть в машине через дорогу, опустив солнцезащитный козырек, делать вид, что говоришь по телефону — это было не мое. Но я сидел.
В 18:15 она вышла.
Она была красивая. Я давно не видел ее такой. Легкое платье, распущенные волосы, туфли на каблуках. Она смеялась, обернувшись к кому-то, кто шел следом.
Высокий мужчина. Светлый пиджак, дорогие часы. Он что-то говорил, она кивала. Он открыл перед ней дверь красной машины — той самой, которую я никогда не видел рядом с нашим домом.
Они уехали. Я поехал за ними.
Ресторан в центре. Дорогой. Мы здесь никогда не были, потому что «дорого и пафосно». Она говорила: «Лучше купим продукты на неделю, чем один ужин».
Они сели за столик у окна. Я стоял на другой стороне улицы, в арке, и смотрел, как он наливает ей вино. Как она улыбается. Как касается его руки, когда смеется шутке.
Я стоял там час. Может, два. Потом сел в машину и уехал домой.
Она вернулась в час ночи. Я не спал.
— Вкусный был ужин? — спросил я из темноты.
Она вздрогнула.
— Ты не спишь?
— Не спится.
— Ужин был хороший. Вера довольна.
— Вера.
— Да.
— А как зовут ее мужа?
Она замерла.
— Я откуда знаю?
— Ты же с ней работаешь.
— Я не знаю, Сережа. Мы не про мужей говорили.
— А про что вы говорили?
— Про работу.
Она прошла в спальню, не включая свет. Легла на край кровати. Спиной ко мне.
Я смотрел на ее затылок. На тонкую цепочку, которую я подарил на пятилетие свадьбы.
— Я видел тебя сегодня, — сказал я тихо.
Она не пошевелилась.
— В ресторане. С ним.
Молчание. Длинное, как наша общая жизнь.
— Ты за мной следил? — голос глухой, без интонаций.
— Да.
Она села. В темноте я не видел ее лица.
— Зачем?
— А ты зачем?
— Что — зачем?
— Зачем ты это делаешь?
Она молчала. Я слышал, как она дышит. Ровно, глубоко. Как перед прыжком в воду.
— Его зовут Антон, — сказала она. — И я люблю его.
Я не помню, чтобы воздух может кончиться так резко. Как будто из комнаты выкачали все кислород.
— Любишь?
— Да.
— А я?
Она не ответила.
— А я, Кать? Я для тебя кто?
Она закрыла лицо руками.
— Я не знаю. Я не знаю, как это вышло. Я не хотела. Я не планировала.
— Но вышло.
— Да.
Я встал. Подошел к окну. Горели окна соседнего дома — там, где мы когда-то мечтали купить квартиру.
— Сколько?
— Полгода.
Полгода. Полгода она приходила домой, целовала меня в щеку, спрашивала, что на ужин. Полгода я думал, что у нас все хорошо.
— Зачем ты оставалась?
— Я боялась.
— Чего?
— Твоей боли.
Я засмеялся. Сухо, коротко.
— И как, помогло?
Она заплакала. Тихо, почти беззвучно. Я стоял у окна и смотрел на огни. Я не обернулся.
— Что ты будешь делать? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты меня выгонишь?
— Я не знаю, Катя.
Я вышел из спальни. Закрыл дверь. Прошел на кухню, сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене.
Книга на диване так и лежала. Закладка на пятнадцатой странице.
Глава 4. Чужие вещи
Она не ушла.
Я не сказал «уходи». Она не сказала «прости». Мы существовали в одной квартире, как два пассажира в купе поезда дальнего следования. Вежливо, тихо, не глядя друг на друга.
Я спал в гостиной. Она — в спальне. Утром я уходил на работу раньше, возвращался позже. Я не спрашивал, где она была. Она не спрашивала, что я ем на ужин.
Через неделю я не выдержал.
— Ты будешь с ним видеться?
Она подняла голову от чашки.
— Мы обсуждаем это?
— Да. Сейчас обсуждаем.
— Я не знаю.
— Чего ты не знаешь?
— Я не знаю, что будет.
— А чего ты хочешь?
Она долго молчала.
— Я хочу, чтобы ты перестал на меня так смотреть.
— Как?
— Как на чужую.
— Ты чужая.
Она вздрогнула.
— Я твоя жена.
— Жена не спит с другими.
Она опустила глаза.
— Я испортила все, да?
— Да.
Она кивнула. Медленно, как будто соглашаясь с приговором.
— Я могу что-то сделать?
— Можешь сказать, почему.
— Почему — что?
— Почему он? Чем он лучше?
Она подняла на меня глаза. В них не было защиты.
— Он слушает меня.
— Я тебя не слушал?
— Ты слушал. Но ты не слышал.
— Что ты хочешь сказать?
— Я не знаю, как объяснить. Ты всегда был… правильный. Ты приносил кофе, ты спрашивал про работу, ты помогал с уборкой. Ты делал все, что должен делать муж.
— И?
— И этого было мало.
Я смотрел на нее. Я вдруг понял, что не знаю эту женщину.
— Чего тебе не хватало?
— Себя, — сказала она. — Меня не хватало. Рядом с тобой я была только женой. Твоей женой. Не Катей. Не человеком. Функцией.
— Это оправдание?
— Нет. Это объяснение.
— Ты могла сказать.
— Я пыталась. Я говорила: давай съездим куда-нибудь. Ты говорил: дорого. Я говорила: давай сходим в кино. Ты говорил: устал. Я говорила: мне грустно. Ты гладил меня по голове и говорил: все наладится.
Я молчал. Потому что это была правда.
— Он первый за пять лет спросил меня, о чем я мечтаю, — сказала она. — И я не смогла ответить. Я забыла.
В комнате было тихо. Где-то за стеной работала дрель. Соседи делали ремонт.
— И о чем ты мечтаешь? — спросил я.
Она покачала головой.
— Поздно уже, Сереж.
— Почему поздно?
— Потому что я сказала это не тебе.
Я сидел напротив нее, за нашим кухонным столом, который мы выбирали вместе в «Икее». Мы тогда спорили два часа: она хотела белый, я — темный. Победила она. Белый мы купили.
Теперь между нами лежала не скатерть, а полгода ее молчания и моей слепоты.
— Ты останешься с ним? — спросил я.
— Я не знаю.
— А со мной?
Она подняла на меня глаза.
— Ты хочешь, чтобы я осталась?
Я не ответил. Я не знал ответа.
В ту ночь я снова не спал. Я лежал на диване и смотрел в потолок. Книга валялась на полу. Я поднял ее, открыл на той же пятнадцатой странице.
«Она ушла так тихо, что он не сразу понял — ушла навсегда. Только вечером, увидев пустую вешалку в прихожей, он осознал: ее пальто больше не висит рядом с его курткой».
Я закрыл книгу. Отложил.
Утром я зашел в спальню. Она спала, свернувшись калачиком, поджав ноги к подбородку. Как ребенок. Я смотрел на нее долго. Потом закрыл дверь и ушел на работу.
В тот день я не сделал ничего полезного. Сидел в кабинете, смотрел в монитор, отвечал невпопад. Коллеги переглядывались.
Вечером я заехал к Лене, ее лучшей подруге.
— Ты знал, — сказала Лена. — Ты просто не хотел видеть.
— Знал?
— Она приходила ко мне в мае. Плакала. Говорила, что потерялась. Я спросила: ты его любишь? Она сказала: не знаю. Я спросила: а мужа? Она сказала: мужа — да.
— И что это значит?
Лена пожала плечами.
— Это значит, что она не знала, кого любит больше. Или что любовь — это не всегда про выбор.
— Про что тогда?
— Не знаю, Сережа. Я не эксперт. Я просто подруга.
Я вернулся домой в одиннадцать. В квартире было темно. Я прошел на кухню, включил свет.
На столе лежал листок.
«Я поживу у мамы. Не ищи меня. Мне нужно подумать. Ты тоже подумай. К.»
Я перечитал пять раз. Семь. Десять.
Потом сел на пол и закрыл лицо руками.
В прихожей не хватало ее пальто.
Глава 5. Тишина в трубке
Я не звонил ей три дня.
Я думал, что она вернется сама. Что она соскучится по мне, по нашей квартире, по тому, как мы пили чай по утрам. Что поймет: то, что у нее с Антоном — это не жизнь, это болезнь. Болезни проходят.
Она не возвращалась.
На четвертый день я поехал к ее маме. Стоял у подъезда, смотрел на окна. Свет горел на третьем этаже. Я набрал номер.
— Да, — сказала она.
— Это я.
— Я знаю.
— Ты как?
— Нормально.
— Ешь?
— Ем.
— Спишь?
— Сплю.
Пауза.
— Сереж, зачем ты звонишь?
— Я не знаю. Хочу услышать тебя.
— Услышал.
— Ты вернешься?
Молчание.
— Я не знаю.
— Чего ты ждешь?
— Я жду, что ты меня позовешь.
— Я звоню.
— Нет. Ты звонишь спросить. А я жду, когда ты скажешь: вернись.
— Вернись.
— Не так.
— А как?
— Я не знаю как. Но не так.
Она повесила трубку.
Я смотрел на погасший экран. Я не понимал, что ей нужно. Я сказал «вернись». Чего еще?
В тот вечер я напился. Один, на кухне. Купил виски, выпил полбутылки. Потом позвонил ей снова.
— Ты где? — спросила она.
— Дома.
— Ты пьяный.
— Немного.
— Ложись спать.
— Не уходи.
— Я не ухожу. Я здесь.
— Ты там. А должен быть здесь.
— Я знаю.
— Тогда почему тебя нет?
Она не ответила.
— Кать, — сказал я. — Я не понимаю. Объясни мне. Я сделаю. Все сделаю. Только скажи как.
— Не надо ничего делать, — тихо сказала она. — Надо было раньше.
— Раньше?
— Когда я ждала. Когда я сидела на кухне и думала: сейчас он подойдет, обнимет, спросит, что у меня болит. А ты читал книгу. Или смотрел телевизор. Или просто молчал.
— Я не знал.
— Ты не хотел знать.
Это прозвучало не зло. Устало. Как констатация факта.
— Я люблю тебя, — сказал я.
Она вздохнула. Длинно, прерывисто.
— Я знаю, Сережа. Я тоже тебя люблю. Но, наверное, этого мало.
Я проснулся утром на полу. Голова раскалывалась. Телефон валялся рядом, разряженный в ноль.
Я поставил его на зарядку, включил.
Ни одного сообщения.
Через неделю я узнал, что она уволилась.
Лена сказала:
— Они уехали. В Питер. У него там бизнес.
— Надолго?
— Не знаю. Насовсем, кажется.
Я стоял посреди кухни. Светало. За окном чирикали воробьи.
— Она просила передать тебе ключи, — сказала Лена. — Я завезу.
— Не надо.
— Что мне с ними делать?
— Оставь себе. На случай, если вернется.
Лена молчала. Потом сказала:
— Сереж, не жди.
— Я не жду.
— Ты ждешь. Я вижу.
Я положил трубку.
Ключи так и остались у нее. Через месяц я сменил замки.
Глава 6. Пятнадцатая страница
Прошел год.
Я не скажу, что стало легче. Не скажу, что я очнулся однажды утром и понял: все прошло, я свободен, жизнь прекрасна. Так бывает только в кино, где после титров можно выключить телевизор и забыть.
В жизни титров нет. Есть быт. Есть дни, похожие один на другой. Есть утро, вечер, работа, сон. И ты учишься жить с дырой в груди, просто потому что выбора нет.
Я переставил мебель. Купил новый диван, темный, вместо белого, который она любила. Переклеил обои в спальне — с розовых цветочков на серый минимализм. Выкинул ее старые футболки, которые она забыла в шкафу. Нет, не выкинул. Сложил в коробку и убрал на антресоль. На всякий случай.
Я даже начал встречаться с женщиной. Света, бухгалтер с моей работы. Добрая, тихая, заботливая. Она готовила мне борщ и гладила рубашки. Она ни разу не спросила, о чем я думаю, когда смотрю в окно по вечерам.
Мы расстались через три месяца. Я понял, что мне не нужно, чтобы мне гладили рубашки. Мне нужно было, чтобы меня слышали. А я сам разучился говорить.
В тот вечер я сидел на кухне. Пил чай. За окном шел снег — первый в этом году. Крупный, липкий, он ложился на карнизы и провода, делая мир тише и белее.
Я смотрел на снег и думал о ней.
За год я ни разу ей не позвонил. Она — мне. Иногда я заходил на ее страницу в соцсетях. Она почти ничего не выкладывала. Пара фото с набережной, чашка кофе, букет цветов. На одном снимке — мужская рука, лежащая на столе рядом с ее ладонью.
Я не знал, та ли это рука. Я не хотел знать.
В тот вечер я вдруг встал, прошел в гостиную и взял с полки книгу. Ту самую, которую начал читать год назад. Она так и лежала закладкой на пятнадцатой странице.
Я открыл. Прочитал абзац, другой. Закрыл.
Странно. Я помнил этот текст наизусть. Я перечитывал его в своей голове сотни раз, сам того не замечая.
«Она ушла так тихо, что он не сразу понял — ушла навсегда. Только вечером, увидев пустую вешалку в прихожей, он осознал: ее пальто больше не висит рядом с его курткой».
Я отложил книгу. Посмотрел на вешалку. Там висела только моя куртка.
И вдруг я заплакал.
Впервые за год. Не пьяными слезами, не жалостью к себе. Просто я понял, что больше никогда не увижу ее пальто на этой вешалке. Никогда не услышу, как она гремит чашками на кухне в шесть утра. Никогда не почувствую запах ее волос на подушке рядом со мной.
Я плакал долго. Потом умылся, поставил чайник и сел обратно.
В прихожей зазвонил телефон.
Я посмотрел на экран. Незнакомый номер. Питерский код.
Я взял трубку.
— Алло, — сказал я.
Тишина. Дыхание. Я узнал бы его из тысячи.
— Сереж, — сказала она.
Я молчал.
— Сереж, ты меня слышишь?
— Слышу.
Пауза. Снег за окном валил все гуще.
— Я в Москве, — сказала она. — На Ярославском вокзале. Я не знаю, можно ли тебе звонить. Но мне больше некому.
— А он?
— Его нет. Уже нет.
— Что случилось?
— Все случилось. Не спрашивай.
Я слышал, как она дышит. Так же, как тогда, год назад. Ровно, глубоко, перед прыжком.
— Я могу приехать? — спросила она.
Я смотрел на снег. На чашку с остывшим чаем. На книгу, открытую на пятнадцатой странице.
— Приезжай, — сказал я.
Она положила трубку.
Я сидел еще минуту. Потом встал, прошел в прихожую и открыл шкаф. На антресоли, под старыми одеялами, стояла коробка.
Я достал ее пальто.
Стряхнул пыль. Повесил на вешалку.
Рядом со своей курткой.
Книга осталась лежать на столе. Я так и не дочитал ее до конца.
Наверное, в этом и есть наша жизнь. Мы не знаем, чем закончится история, пока не перевернем последнюю страницу. А иногда мы не переворачиваем ее годами. Ждем. Надеемся. Смотрим на пустую вешалку в прихожей.
Сегодня на ней висит пальто.
Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, простил ли я. И можно ли простить такое. И есть ли смысл начинать сначала, когда так много сломано.
Я не знаю, вернулась ли она насовсем или просто переждать бурю.
Я знаю только одно.
Когда она войдет в дверь — мокрая от снега, с замерзшими пальцами и виноватыми глазами — я налью ей чай.
В ее любимую кружку. Ту самую, с неудобной ручкой.
Она все еще стоит в шкафу.
Я так и не выбросил.