Лёха замахнулся мокрым полотенцем, и тяжёлый хлопок эхом отозвался в тихой кухне. Марина не вскрикнула, только вжалась в угол, прикрывая голову руками. От полотенца пахло сыростью и дешёвым кондиционером. Второй удар пришёлся по спине, третий — по плечу.
— Суп пересолила! — его голос был хриплым от крика. — Я тебе сколько раз говорил! Я на работе пашу, а ты тут даже посолить нормально не можешь!
Он не видел её лица. Видел только согнутую спину, старый застиранный халат. Это злило его ещё больше. Ему нужна была реакция — слёзы, оправдания, чтобы было на что снова кричать. Но Марина молчала, и от этого молчания бешенство закипало в висках. Он швырнул мокрую тряпку ей в лицо.
— Чтобы через полчаса было новое! И без соли! Поняла?
Она кивнула, не поднимая глаз. Это было последней каплей. Он рванул дверью, хлопнул так, что с полки упала стеклянная баночка со специями. На улицу он выскочил, не надев куртку. Осенний ветер обжёг разгорячённое тело, но внутри всё ещё кипело. «Дура бестолковая! Всё ей не так! Всё ей не эдак!» — шагал он, бормоча под нос. Он не видел мокрый асфальт, не заметил, как перешёл на красный свет. Резкий визг тормозов, отчаянный гудок, и потом — глухой удар.
Боль пришла не сразу. Сначала он лежал на холодном асфальте, глядя в серое небо, и слышал, как где-то далеко кричит женщина. Потом боль накрыла волной — острая, рвущая в бедре. Кто-то склонился над ним.
— Держитесь, скорая уже едет. Вы же на красный свет... — голос мужчины звучал испуганно.
Лёха пытался двинуться, но тело не слушалось. Вокруг закружились чужие лица, звонки в полицию, советы не трогать пострадавшего. Потом сирена, быстрые руки медиков, капельница. В больнице, пока ждал рентгена, к нему подошёл дед. Не врач, а просто другой пациент, сухонький, с ясными голубыми глазами.
— Упал, сынок? — спросил дед, садясь на скамейку рядом.
— Нет... Машина, — скрипнул Лёха.
— А душа-то у вас, я гляжу, ещё сильнее повреждена. Лицо всё в буграх, не от удара. От злости.
Лёха хотел огрызнуться, но дед смотрел на него так спокойно и глубоко, что слова застряли в горле.
— Ничего, — вздохнул старик. — Я сам таким был. Жену свою, царство ей небесное, в бараний рог согнул. Думал, сила в этом. А сила-то она в другом. Как тебя?
— Алексей...
— Ну, Лёшенька, пока ты тут лежишь, подумай: а кому от твоей злости хуже всего? Тому, кто рядом. Кто ближе всех. Кто с тобой хлеб делит. Они как мягкий воск — принимают все наши удары, все уродливые формы. А мы потом на эту кривую форму смотрим и бесимся ещё больше.
— Да она же всё делает назло! — вырвалось у Лёхи, и он сам удивился этой жалости к себе.
— Назло? — дед усмехнулся. — А тебе не кажется, что это ты себе назло живёшь? Злишься на мир, а бьёшь по тому, кто слабее. Удобно. А мир-то тебе ответит. Вот как сегодня ответил. Это не бумеранг даже. Это просто закон — что посеешь, то и пожнёшь. Ты в неё зло сеешь. А что хочешь пожать?
Принесли каталку, повезли на рентген. Перелом бедра был не сложный, но ходить было больно. Всю ночь в палате Лёха ворочался, прислушиваясь к боли в теле и повторяя про себя слова старика. «Что посеешь...» Он вспоминал лицо Марины. Не сегодняшнее, испуганное, а каким оно было лет семь назад, когда они только познакомились. Смеющееся, светлое. Куда оно делось? Кто его стёр?
Его выписали через неделю. Домой он ехал на такси, опираясь на костыль. Сердце билось глухо и тревожно. Что он скажет? Как посмотрит ей в глаза?
Он открыл дверь своим ключом. В квартире пахло чистотой и ванилью. Марина вышла из кухни, вытирая руки. Увидела его, костыль. В её глазах мелькнул привычный страх — она ждала крика, что это из-за неё, что он опоздал, что всё как всегда.
— Лёш... Что с тобой?
— Машина... Я... — он попытался найти привычную злость, обвинить её, но внутри была только тяжёлая, свинцовая пустота. — Лёгкий перелом.
Она бросилась помогать, сняла с него куртку, усадила в кресло. Её руки были осторожными и тёплыми.
— Кушать будешь? Суп сварила, твой любимый, с курицей. Только... я его недосолила специально. Подумала, ты сам потом добавишь, если что.
Он посмотрел на неё. На тёмные круги под глазами, на раннюю седину в волосах. На тонкие, вечно обветренные руки. И вдруг увидел. Увидел не «дуру бестолковую», а человека. Такого же уставшего, такого же запуганного жизнью, как и он. Но она, в отличие от него, не била. Она просто терпела.
— Марин... — голос его сломался. — Прости меня.
Она замерла с тарелкой в руках, не понимая.
— За всё. За полотенце. За крик. За каждый день.
Она не заплакала. Она медленно поставила тарелку на стол, села на стул рядом и просто смотрела на него. Молча. А потом сказала очень тихо:
— Я уже и не надеялась услышать.
В тот вечер они не говорили много. Он ел её недосолённый суп, и он был самым вкусным, что он пробовал за последние годы. А потом он увидел то самое мокрое полотенце. Оно висело на раковине, ссохшееся, безобразное. Он взял костыль, подошёл, сорвал его и, не говоря ни слова, запихнул в мусорное ведро.
— Куплю новое, — сказал он. — Сухое и мягкое.
Марина кивнула. И впервые за долгое время в её глазах, рядом со страхом, появилась тонкая, хрупкая ниточка надежды. Он увидел её и понял, что его настоящее наказание только началось. Оно заключалось в том, чтобы каждый день смотреть в эти глаза и помнить. И пытаться, несмотря на боль в сломанной ноге и в сломанной душе, заслужить прощение, которое ему так легко дали. Один мудрый дед в больнице назвал бы это посевом. И Лёха впервые в жизни хотел посеять что-то хорошее.