– Подавитесь вы своими метрами! – Ленка швырнула ключи на стол с таким звоном, будто кинула горсть мелочи нищему. – Значит, Павлику – всё, а мне – объедки с барского стола?
Чайная ложка в моей руке дрогнула, расплескав бурую лужицу на скатерть. Муж, Сергей, только крякнул и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Мы знали, что разговор будет тяжелым, но не думали, что родная дочь выставит нам счет за свою жизнь.
– Лена, какие объедки? – я старалась говорить ровно, хотя внутри всё сжалось. – Тебе на двадцатилетие однушку подарили. Новенькую, с ремонтом. Ты семь лет там живешь, горя не знаешь, ни копейки ипотеки не заплатила. А Паша все это время с нами в проходной комнате на диване спал.
– Вот именно! – перебила дочь, нервно одергивая дорогую шубку. – Однушка, на окраине! А Паше вы нашу двушку отписываете? В центре? Это справедливо? Конечно, он же мальчик, наследник фамилии, ему хоромы нужны. А Ленка перебьется!
Сергей тяжело поднялся, и кухня сразу стала казаться тесной.
– Ты, Елена, тормози. Мы с матерью на заводе в две смены горбатились, чтобы у тебя старт был. А теперь здоровье кончилось. Нам этот город – как кость в горле, давление скачет. Дом в деревне пустует. А Пашке квартира тоже нужна! К тому же, у него скоро ребёнок появится.
– А мне куда? – в голосе дочери зазвенела истерика. – Я, может, тоже семью хочу! А в мою конуру мужика нормального не приведешь. Спасибо, папа. Удружили. Сыночку – дворец, а дочку – за борт.
Она выскочила в прихожую. Грохнула дверь, и с вешалки сиротливо сполз мой старый пуховик.
***
Деревенский дом встретил нас запахом сырости и мышиной возни. Полы скрипели, жалуясь на новых жильцов, печка чадила, выплевывая дым прямо в комнату. Первую неделю мы с Сергеем спали в одежде – дом вымерз, как склеп. Но мы не роптали. Воду таскали с колодца, дрова кололи. Зато совесть чиста – детям всё отдали.
Лена молчала месяц. Я смотрела на черный телефон, как на икону, но он молчал. Обида дочери жгла сильнее, чем радикулит после колки дров.
Зима в тот год ударила рано. В ноябре замело так, что Сергей по утрам откапывал калитку лопатой, тяжело дыша паром. Однажды вечером, когда метель билась в окна, как голодный зверь, в дверь постучали.
На пороге стояла Лена. Вся в снегу, тушь размазана, губы синие.
– Мам, пап... – она шагнула через порог, впуская клуб морозного пара.
Я кинулась к ней, стала стягивать ледяные сапоги. Руки у нее тряслись так, что она не могла расстегнуть пуговицы.
– Ты как здесь? Машина сломалась? – Сергей суетился с чайником.
– Нет, – она обхватила кружку обеими руками. – Я у Пашки была. Вещи свои забрать хотела, которые у вас оставались.
Мы с отцом переглянулись.
– И что? Скандалила?
– Нет, – Лена подняла на меня глаза, и я увидела в них не злость, а растерянность. – Я увидела, как они живут, мам. Они обои ободрали – там голый бетон. Денег на ремонт нет, Пашка сам по ночам ремонт пытается делать. Выглядит удручающе.
Она обвела взглядом нашу избу. Посмотрела на рукомойник с ледяной водой, на ведро с помоями, на наши с отцом руки, черные от угля и земли.
– Я ведь думала, вы здесь... отдыхаете. Клубнику выращиваете. А вы в ссылку уехали. Добровольно. Чтобы нам место освободить.
Лена вдруг горько усмехнулась.
– Я своей «однушкой» брезговала. А там тепло, чисто, ванна горячая. Я это «объедками» называла... А Пашка в «дворце» своем доширак ест. И вы здесь... как робинзоны.
Она сползла со стула мне в колени и заплакала – тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам.
– Простите меня. Зависть – она как бельмо, ничего не видишь, кроме своей хотелки. Думала, меня обделили, а вы себя обделили. Ради нас.
Сергей кашлянул, отвернулся к темному окну, но я видела, как дрогнули его плечи.
– Ну будет, будет, – я гладила дочь по голове. – Мы привычные. Летом огурцы пойдут, внуков привезёте. Главное, что ты приехала. Стены – они и есть стены, Ленка. Хоть в центре, хоть на краю. Главное, чем ты эти стены наполнишь.
В ту ночь мы долго не спали. Лена улеглась за ситцевой занавеской, а мы с отцом сидели у печки, слушали, как горит огонь. И было в этом гуле от печки что-то успокаивающее.
Мы отдали детям всё имущество, до последней нитки. Но, кажется, только сегодня передали им настоящее наследство. То, которое не измеряется квадратными метрами и не делится у нотариуса. Совесть.