— Знаешь, Варюха, жизнь — она как кабина моего крана. Вроде высоко сидишь, далеко глядишь, а одно неловкое движение рычагом — и груз не туда пошёл. Или того хуже — стропы лопнули. Главное — не дёргать. Плавненько надо, с душой.
Голос мамы Вали был низким, чуть с хрипотцой, будто прокуренным, хотя табака она в рот не брала отродясь. Он обволакивал, как тёплое ватное одеяло в зимнюю стужу. Я сидела за верстаком, перебирая осколки цветного стекла, и улыбалась своим мыслям.
Моей мамы Марины не стало, когда я едва научилась ходить пешком под стол. Её образ — это выцветшая фотография на комоде, где тонкая, почти прозрачная девушка в ситцевом платье прижимает к груди свёрток. Это я. Я знала её черты наизусть, но тепла её рук не помнила. Зато я помнила другие руки. Шершавые, в мелких ссадинах от металла, пахнущие машинным маслом и сдобным тестом. Руки Валентины.
В городке Приреченске, затерянном среди таёжных сопок и шумных перекатов реки, все знали Валентину Петровну. И не просто знали, а уважали так, что шапки ломали за версту. Шутка ли — тридцать лет на козловом кране в речном порту.
Она появилась в нашем доме тихо, без помпы, когда мне шёл четвёртый год. Отец, Пётр Ильич, тогда работал часовщиком — профессия редкая, требующая тишины и терпения. Он сидел, склонившись над крошечными механизмами, с моноклем в глазу, а в доме царил хаос и запустение после ухода мамы Марины.
И вот пришла она. Невысокая, коренастая, с широкими плечами и стрижкой «под мальчика». Окинула взглядом наши холостяцкие руины, хмыкнула и произнесла фразу, ставшую в нашей семье легендарной:
— Ну что, мужики, развели тут, понимаешь, шалман? Будем разгребать завалы.
Я, маленькая и диковатая, исподлобья смотрела на эту женщину-гору. Она присела на корточки — колени хрустнули так, что кошка Мурка подпрыгнула на печи, — и протянула мне широкую ладонь.
— Ну давай знакомиться, кнопка. Я — Валя. Будем дружить организмами?
В её глазах прыгали весёлые чертики. Я робко вложила свою ладошку в её мозолистую руку. Было тепло. И страх ушёл. Словно кто-то большой и сильный встал за спиной и сказал: «Я в обиду не дам».
Родители мамы Марины, бабушка Клавдия и тётка Нина, жили на соседней улице. Они были из «интеллигенции» — бабушка заведовала поселковой библиотекой, а тётя Нина преподавала сольфеджио в музыкальной школе. Меня часто забирали к ним на выходные, и каждый такой визит превращался в допрос с пристрастием.
— Эта... женщина, — тётя Нина морщила нос, будто унюхала что-то несвежее, — она тебя не обижает?
— НЕТ, — твёрдо отвечала я, ковыряя вилкой пресную котлету.
— А кормит чем? Небось, одни макароны по-флотски? — поджимала губы бабушка Клавдия, поправляя кружевную салфетку. — У неё же образование — три класса и коридор. Крановщица... Фи!
— Она вкусные пироги печёт! С капустой! — защищалась я.
Я тогда не умела объяснить им, этим правильным, накрахмаленным женщинам, что любовь не измеряется дипломами и знанием нотной грамоты. Что макароны по-флотски из рук мамы Вали вкуснее их паровых тефтелей, потому что в них добавлена щепотка смеха и горсть заботы.
Они не понимали. Им казалось, что «грубая баба» из порта не может заменить их нежную, эфирную Мариночку. Они ошибались.
Валентина не пыталась заменить. Она встала рядом.
Помню, как она вела меня в нашу старенькую деревянную церковь на окраине Приреченска. Шла она быстро, размашисто, её тяжёлые ботинки стучали по гравию. Я едва поспевала, семеня рядом в нарядных туфельках.
В храме пахло ладаном и старым деревом. Мама Валя преображалась. Исчезала её портовая резкость, движения становились плавными, аккуратными. Она покупала две свечи.
— Гляди сюда, Варвара, — шептала она, подводя меня к кануну. — Вот эту свечку мы поставим за здравие. Чтоб ты росла, как на дрожжах, и чтоб папка наш не хворал. А вот эту, — её голос теплел и дрожал, — за упокой рабы Божьей Марины.
— За маму? — тихо спрашивала я.
— За неё, родная. За маму твою.
Она зажигала огонёк, крестилась широким, крестьянским крестом и долго смотрела на пламя.
— Слышь, Мариша, — шептала она, будто обращалась к соседке, — спи спокойно там, на небесах. Девку твою не брошу. Зубами выгрызу у беды, если надо будет. Ты уж там замолви за нас словечко перед Главным, лады?
Потом поворачивалась ко мне, вытирая уголком платка внезапную влагу в уголках глаз:
— Ну всё, пошли, а то батюшка сейчас кадилом махать начнёт, дыму напустит — не продохнёшь.
На крыльце она щурилась от яркого солнца:
— У тебя, Варька, блат серьёзный. Одна мамка тут, на земле, кашу варит. Другая — там, сверху, облака разгоняет. Так что ты у нас везучая, девка. Фартовая.
Она никогда не говорила красиво. В её речи всегда сквозила портовая жизнь, железная дорога, тяжёлый металл.
— Чего нос повесила, шкет? — спрашивала она, возвращаясь со смены. От неё пахло рекой и мазутом. — Опять двойку схватила? Да плюнь и разотри! Главное, чтоб человек был хороший, а не зубрила кабинетная.
— Мам, я юбку порвала... — хныкала я.
— Тю! Нашла причину для кипиша. Сейчас залатаем — будет лучше новой. Мода такая, скажем. Гранж! — она хохотала, и этот смех разгонял любые тучи.
Её работа была её гордостью. Однажды отец привёл меня к забору порта.
— Смотри, Варя, — сказал он, указывая вверх. — Вон там наша мама.
Высоко в небе, над горами ржавого металла и контейнерами, плыла кабина желтого крана. Она казалась игрушечной. Огромная железная «рука» с лёгкостью подхватывала многотонные трубы и переносила их на баржу.
— Вира! Майна! — доносилось из рупора.
Я замирала от восторга. Моя мама управляла железным чудовищем! Это вам не в библиотеке книжки переставлять. Это была настоящая магия силы.
Когда я заявила, что хочу стать витражистом, семья замерла. Бабушка Клавдия схватилась за сердце:
— Витражи? Стекло? А где ты работать будешь? В церкви? Это же не профессия!
Отец молча протирал линзу монокля. А мама Валя стукнула кулаком по столу так, что чайные ложки в стаканах задребезжали:
— Ша, народ! Чего разорались, как чайки на помойке? Пусть девка пробует. Руки не из... кхм, не из того места растут. Отец — часовщик, работа тонкая. А я её научу, как со стеклом не нежничать, а работать.
И она устроила мне мастерскую в старом сарае. Сама провела свет, сколотила верстак — «железобетонный», как она выражалась, чтоб на века.
Прошло много лет. Но один случай я запомнила НАВСЕГДА.
Я работала над сложным заказом — огромным витражом для холла местного театра. Павлины, цветы, сложные переходы цвета. Сроки горели. Я не спала ночами, резала пальцы о стекло, нервничала.
И вот, когда работа была почти закончена, случилось страшное. Я неловко повернула раму, и центральный фрагмент — голова павлина, над которой я корпела неделю, — выскользнул и ударился об угол верстака. Звон, треск — и россыпь цветных осколков на полу.
Странная и холодная злость накрыла меня. Мне хотелось крушить всё вокруг. Я села на пол среди осколков и завыла, размазывая слёзы по лицу.
Дверь скрипнула. Вошла мама Валя. Она только вернулась со смены, в своей неизменной синей спецовке. Увидела меня, всё поняла.
Я ждала, что она скажет: «Ничего страшного» или «Сделаешь новое». Но она сделала другое.
Она молча села рядом, прямо на грязный пол, не боясь порезаться. Достала из кармана (она всегда их там носила) пару карамелек «Барбарис».
— На, пососи, легче станет.
— Мама! Всё пропало! Я бездарность! — кричала я. — Всё разбилось!
— Тихо, не шебурши, — она обняла меня за плечи, и я почувствовала запах металла. — Знаешь, Варька, в порту бывает так: тянешь груз, стараешься, а трос — бдзынь! И всё насмарку. И прораб орёт, и премия тю-тю.
Она помолчала, гладя меня по спине жёсткой ладонью.
— Но стекло — оно ведь хитрое. Оно разбилось, да. А ты собери осколки и сделай из них другое. Может, павлин твой сдох, зато феникс родится. Мозаику забабахай. Слыхала про такое? Главное — не дрейфь. Убиваться по вещам — последнее дело. Руки целы? Голова на месте? Ну и ништяк. А стекло... мы ещё купим. Я с получки отвалю тебе столько — хоть дворец строй. А ну, утри сопли!
И я собрала осколки. И сделала из них абстракцию, которую заказчик потом назвал гениальной. Потому что в ней была жизнь. И немного маминой «железной» уверенности.
Когда я вышла замуж за Игоря, геолога, который месяцами пропадал в экспедициях, мама Валя одобрила:
— Мужик путёвый. С характером. Не то что эти, городские смузи-хлебы. Держись за него.
Мой сын, Мишка, решил появиться на свет в феврале. Зимы в Приреченске суровые, морозы под сорок, ветер такой, что провода гудят как струны.
Схватки начались ночью. Игорь был в тайге, связи не было. Папа растерялся, бегал по квартире с тонометром, зачем-то меряя давление себе, а не мне. А мама Валя действовала чётко, как на работе при аварийной ситуации.
— Так, Петя, не мельтеши! Вызывай карету. Варька, дыши! Глубоко, как я учила. Вдох — выдох.
В роддоме был карантин. Грипп гулял по городу. Никого не пускали.
Я лежала в палате, корчась от боли, и смотрела в темноту. Было страшно. Одиноко.
И вдруг медсестра, полная женщина с добрым лицом, заглянула ко мне:
— Слышь, роженица, там под окнами твоя мать ходит. Уже часа три топчет снег. Я ей машу — иди домой, замёрзнешь! А она ни в какую. Стоит как столб пограничный.
Я кое-как сползла с кровати и подошла к окну. Третий этаж. Стекло морозными узорами затянуто, ничего не видно. Я подышала на него, растопила маленький пятачок.
Там, в свете тусклого фонаря, стояла фигура. Огромный пуховик, валенки, шапка-ушанка. Она ходила вперёд-назад, мерила шагами сугроб. Останавливалась, смотрела на мои окна и крестилась.
— Мамочка... — прошептала я.
Мне показалось, что я даже через двойные рамы слышу её голос: «Давай, доча! Вира! Поднимай, толкай! Ты ж у меня не из ваты сделана!»
Мишка родился под утро. Крупный, горластый.
Когда меня выписали, мама Валя встречала нас первой. Она даже не дала отцу подержать конверт. Сразу сгребла нас обоих в свои объятия, пахнущие морозом и корвалолом (наверное, перенервничала всё-таки).
— Ну, здравствуй, мужичок! — прогудела она, заглядывая в свёрток. — Я баба Валя. Будем знакомы.
Позже я спросила её:
— Мам, ну зачем ты там мерзла? Ноги же больные, вены...
Она отмахнулась:
— Да что мне сделается? Я ж железная. А там, под окнами, связь лучше. С Ним, — она показала пальцем в потолок. — Я стояла и просила, чтоб ангелы к тебе в палату залетели. А то они, поди, тоже в карантине, без пропуска не пускают. Пришлось договариваться, свои каналы подключать.
И подмигнула.
Годы шли. Мишка подрос, стал называть её «Генерал в юбке», но любил безумно. Она учила его забивать гвозди, чинить велосипеды и печь свои знаменитые ватрушки.
— Тесто, Мишаня, оно ласку любит. Его мять надо нежно, но уверенно. Как бабу женщину, — учила она его, шестилетнего, а мы с отцом давились смехом на кухне.
Беда пришла внезапно, как шторм на реке.
Отец позвонил мне на работу. Голос у него был странный, бесцветный, будто из него вынули всю пружину жизни.
— Варя... Приезжай. Валю в больницу увезли. Инсульт. Прямо в кабине. Еле спустили...
Мир качнулся. Витражное стекло в моих руках дрогнуло, но я его удержала. «Главное — не дёргать», — прозвучал в голове её голос.
Я мчалась в больницу, нарушая все правила. Молилась всем богам, которых знала, и маме Марине, и маме Вале.
Она лежала в реанимации, маленькая, вдруг, в один миг ставшая какой-то всохшей, без своей обычной брони. Трубки, провода, писк приборов — ТИШИНА, которая страшнее любого крика.
Её глаза были открыты. Чёрные, живые, в них всё ещё билась та самая искра. Она увидела меня и попыталась улыбнуться. Один уголок рта дрогнул.
Я взяла её руку. Она была уже не такой сильной, пальцы не сжимали мою ладонь.
— Мамочка, — шептала я, целуя каждый палец, каждую мозоль. — Ты только не уходи. Как же мы без тебя? Папа без тебя пропадёт, часы его встанут. Мишка вон ждёт, когда вы на рыбалку пойдёте...
Она смотрела на меня долго-долго. В её взгляде не было страха. Была какая-то бесконечная, мудрая печаль и любовь. Губы шевельнулись. Я наклонилась к самому её лицу.
— Варюха... — еле слышный шелест. — Не реви. Сырость не разводи... Ты сильная. У тебя две опоры теперь... Я там... с Маринкой... встречусь. Мы за тобой... в четыре глаза... глядеть будем.
— Мама, молчи, тебе нельзя...
— Лафа закончилась, доча... — выдохнула она свое любимое словечко, но уже без улыбки. — Береги своих. И... рычаги не бросай. Держи курс.
К утру её не стало. Сердце, которое вмещало в себя столько любви, что хватило бы на целый город, остановилось.
Похороны были многолюдными. Пришёл весь порт. Суровые мужики, докеры, механики, стояли, комкая в руках кепки, и не стеснялись слёз. Гудели буксиры на реке — прощались со своей королевой высоты.
Тётка Нина и бабушка Клавдия (она к тому времени совсем сдала) тоже пришли. Тётя Нина подошла ко мне, обняла и вдруг сказала:
— Прости нас, Варенька. Святая она была женщина. Хоть и простая, как пятак, а душа — золотая. Мы-то всё по книжкам жизнь учили, а она её жила.
После поминок я осталась в родительском доме. Отец спал, уставший от горя. Я сидела на кухне. Там всё ещё пахло её ванилью и немного — корвалолом.
Я достала старый фотоальбом.
Вот мама Марина. Юная, с испуганными глазами лани. Светлая, неземная.
А вот мама Валя. Стоит на подножке крана, в ватнике нараспашку, хохочет, запрокинув голову. Земная, прочная, надёжная.
Я провела пальцем по фотографиям. Два лица. Две судьбы. Одно сердце на двоих.
Мне казалось, что если прислушаться, я услышу их тихий разговор где-то там, в вышине.
— Ну что, Наташа (ой, Марина), принимай сменщицу. Как там наша девочка?
— Спасибо тебе, Валюша. Вырастила. Сохранила.
— Да ладно, чего уж там. Дело житейское. Работа у нас такая — мамками быть.
Я подошла к окну. За стеклом падал снег — крупные, пушистые хлопья. Где-то вдалеке, в порту, горели огни. Жизнь продолжалась.
— Спасибо вам, — прошептала я в темноту. — Спасибо, мои родные. Одной спасибо за то, что дала жизнь. Другой — за то, что научила её жить.
Я чувствовала, что за моей спиной стоят два Ангела. Один — с крыльями из белого пуха. Другой — в промасленном комбинезоне, с мозолистыми руками и самой доброй улыбкой на свете. И пока они рядом, мне ничего не страшно.
— Всё будет ништяк, — сказала я сама себе голосом мамы Вали и пошла ставить чайник. Жизнь, она ведь как стекло — хрупкая, но если держать крепко и с любовью, будет сиять всеми красками.
На столе забытая кем-то лежала конфета «Барбарис». Я развернула фантик, положила леденец в рот. Кисло-сладкий вкус детства. Вкус утешения.
Господь и правда не оставил меня сиротой. Просто теперь моя защита стала в два раза сильнее. Незримая, но такая ощутимая. Как тёплый ветер с реки. Как солнечный зайчик на витраже. Как тихий гудок далёкого теплохода.
КОНЕЦ
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!