— Не кисни, Кирюха, — бросила мама, захлопнула дверцу внедорожника и послала мне воздушный поцелуй, который растворился в пыльном воздухе, не долетев до моего носа.
Родители укатили в свой «взрослый отпуск» — покорять какие-то горные вершины, оставив меня на растерзание скуке и комарам. Местом моей ссылки стала деревня с сонным названием Сосновка, где жила папина тётка, баба Нюра. Впрочем, на деревню это походило мало. Скорее, на декорации к фильму о постапокалипсисе, где природа медленно, но верно «доедала» остатки цивилизации.
Жилых домов осталось раз-два и обчёлся. Здешние старики либо перебрались в город к детям, либо отправились в тот край, откуда не возвращаются. Соседние избы стояли с заколоченными глазницами-окнами, а заборы покосились, словно пьяные матросы на палубе во время шторма.
Мне стукнуло тринадцать. Возраст, когда тебя уже можно оставить одного в квартире с полным холодильником, но мама упёрлась рогом: ребёнку нужен свежий воздух, парное молоко и отсутствие интернета. СПАСИБО, ОГРОМНОЕ СПАСИБО, мамуля, за такую шикарную перспективу.
Единственным моим спасением был рюкзак, набитый книгами. Я был запасливым «хомяком» по части литературы. Меня ждали Жюль Верн, Брэдбери с его вином из солнечного лета и тяжёлый томик Дюма. Я читал запоем, глотал страницы, как голодный чайка рыбу. Родители ворчали, грозились, что я посажу зрение и буду ходить в очках-велосипедах, но я их не слушал. Книги не предавали. Они открывали двери туда, где не было пыльной Сосновки и скрипучих половиц.
— Ну и ладно, — решил я, разглядывая белёный потолок. — Проваляюсь всё лето с книгой. Стану интеллектуальным отшельником. Тоже, знаете ли, имидж.
Баба Нюра оказалась мировой старушкой. Настоящий «свой в доску» человек. Она не грузила меня прополкой морковки от забора и до обеда, пекла умопомрачительные пироги с щавелем и позволяла спать до полудня. Но мы с братом, который сейчас жарился на пляже с друзьями (вот же жук!), были приучены к труду. Совесть начинала грызть меня уже на третий день безделья.
Мне приходилось буквально выклянчивать у бабушки работу.
— Ба, ну давай я хоть воды натаскаю? Или дрова сложу?
Представьте сегодняшнего подростка, который без гаджетов, с томиком классики под мышкой, просит лопату. Сюр, чистое безумие.
Мир изменился, стал цифровым и суетливым, а здесь время застыло, как муха в янтаре.
В тот день я всё-таки уломал бабулю поручить мне миссию по добыче пропитания для кроликов. Взял старый мешок и поплёлся в конец огорода, где бурьян стоял стеной. Я ожесточенно рвал лебеду, представляя, что расчищаю джунгли Амазонки, как вдруг услышал звук.
Тоненький, чистый голосок напевал что-то странное, но до боли знакомое. Мелодия цепляла за душу, словно маленький рыболовный крючок.
— Облака — белогривые лошадки… — выводил голос, перевирая слова, но сохраняя настроение. — Не смотрите вы, пожалуйста, свысока…
Я замер. Подошёл ближе к забору, отделяющему наш участок от соседского, заброшенного, как я думал. Хотелось расслушать получше. Я навалился грудью на потемневшие от времени доски. Трухлявая ограда, державшаяся на честном слове и одной ржавой гвоздике, издала жалобный скрип и рухнула.
Вместе со мной.
Я приземлился в густую траву, подняв облако пыли.
— Ой! — вскрикнула девчонка, лежавшая неподалёку на старом пледе. У неё были коротко стриженные волосы цвета соломы и огромные, испуганные глаза. — Ты чего, сталкер недоделанный? Шпионил за мной?
Я поспешно вскочил, отряхивая шорты и пытаясь сохранить остатки достоинства.
— НЕТ. Просто… забор устал стоять. А я ему помог прилечь.
— Ну-ну, — фыркнула она.
Девчонка держала в руке книгу, а рядом валялся огрызок. Она взяла ещё одно яблоко из кучки, лежащей на траве, и с громким хрустом откусила. Брызги сока полетели во все стороны.
Я поморщился. Даже смотреть на это было больно.
— Оно же зелёное, — не удержался я. — Кислое, небось, аж скулы сводит.
— Ну и что? — она дерзко вздёрнула подбородок. — Зато хрустит прикольно.
— Если подождать пару недель, оно станет красным, сладким и сочным. Нальётся солнцем.
— А может, у меня НЕТ этого времени? Совсем нет, прикинь?
Я опешил. Внутри что-то ёкнуло.
— Эээ… прости. Я не знал, что ты… ну… болеешь?
Девчонка поперхнулась и закашлялась, а потом рассмеялась звонко и обидно.
— Тьфу ты, ну ты и валенок! Ничем я не болею.
— Я не валенок, — насупился я. — Сама ты… сапог резиновый.
— Ладно, не дуйся. Просто я имела в виду, что не хочу ждать. Жизнь такая короткая, понимаешь? Я так быстро расту. Ещё недавно, семь лет назад, мне было шесть. А сейчас уже тринадцать! Время летит, как угорелое.
Она вздохнула так тяжко, словно прожила уже лет сто.
— Мне тоже тринадцать, — буркнул я. — И семь лет назад тоже было шесть. Это у всех так работает, америку не открыла.
— Да ты не понимаешь! Ты чувствуешь бег времени?
— Чего?
— Времени! Оно же сыплется сквозь пальцы, как песок. Поэтому НЕЛЕПО ждать, пока яблоки созреют. Надо брать сейчас то, что есть.
Я смотрел на неё и понимал, что разговор о кроликах и траве откладывается. Мне хотелось, чтобы этот странный диалог не заканчивался никогда.
— Меня Аля зовут. Алевтина, если официально, как в паспорте, — представилась она. — А тебя?
— Кирилл. Друзья зовут Кир.
— Крутяк. Буду звать тебя Кир. Коротко и ясно, экономит время.
Мы встретились взглядами, и я понял: моё скучное лето закончилось. Началась совсем другая история.
С Алей мы стали неразлучны, как Том Сойер и Гекльберри Финн, только в смешанном составе. Я брал с собой старенького, но бодрого пса Джека — с ним бабушке было спокойнее отпускать меня в «экспедиции». Мы облазили всю Сосновку и окрестности.
В паре километров от деревни, у реки, стояла старая водокачка — кирпичная башня с провалившейся крышей. В нашем воображении она трансформировалась то в средневековый замок, то в космический корабль, то в пиратский бриг.
Внутри башни висела ржавая лестница, ведущая на самый верх, на площадку, откуда открывался вид на бескрайние поля и ленту реки.
— Смотри, Кир! — кричала Аля, перевешиваясь через перила так, что у меня холодело внутри. — Весь мир как на ладони! Мы — короли этого мира!
Это было такое лето… Яркое, цвета зелёного яблока. Со вкусом пыли, речной воды и свободы. Мы читали друг другу вслух, спорили до хрипоты, мечтали. Она учила меня спешить жить, а я учил её замечать детали.
Приближался август. Окаянный август, пахнущий скорым отъездом и школой.
— Мы обязательно встретимся здесь через год, — твёрдо сказала Аля, когда мы сидели на крыше старого сарая и болтали ногами. — Клянёшься?
— Зуб даю, — ответил я серьёзно.
Но судьба — дама капризная и любит смешивать карты.
На следующее лето родители отправили меня в языковой лагерь на море. «Подтягивать английский», будь он неладен. Я бунтовал, я спорил, но отец был непреклонен. КОМПРОМИССОВ НЕ БУДЕТ.
В Сосновку я попал только в конце сентября, когда меня привезли помогать копать картошку. Деревня встретила меня сыростью и запахом прелой листвы.
— А подружка-то твоя, Алевтина, все глаза проглядела, — как бы между прочим сказала баба Нюра, наливая мне чай.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Она приезжала? – голос предательски дрогнул.
— Приезжала, всё бегала к нашему забору. Грусная такая ходила, как тень.
Улучив минуту, пока дед возился с мотоблоком, я рванул к водокачке. Бежал так, что лёгкие горели огнём.
На нашей «капитанской палубе», на верхнем ярусе, в нише под кирпичом, лежал наш «бортовой журнал» — старая общая тетрадь в клетку. Я дрожащими руками открыл её. На последней исписанной странице почерком Али, с пляшущими буквами, были выведены стихи.
«Привет.
Я приходила. Честно.
Каждый день, в четыре ровно.
Сидела здесь, где нам не тесно,
Где всё до мелочи знакомо.
А ты, наверно, в городской квартире,
Забыл про наш секретный код.
Забыл, что мы одни в эфире,
И корабль наш не идёт вперёд.
Прощай, мой друг,
Ты не увидишь боле,
Того, кто ждал тебя в поле...
Короче, Кир, ты меня разочаровал. Ты — как прокисшее молоко. Фу таким быть».
Я перечитывал эти корявые, наивные строки, и к горлу подкатывал ком. Это было самое сильное и самое больное, что я читал в своей жизни.
Внизу страницы была приписка: «Я больше не приеду. Бабушка дом продаёт».
Я кинулся к бабе Нюре.
— Ба, адрес! Ты знаешь адрес Алиной бабушки?
Баба Нюра развела руками:
— Да кто ж его знает, милок. Знала только, что фамилия у её бабки — Кузнецова. А сама Аля вроде из нашего же города.
Я записал в бортовом журнале свой домашний телефон и адрес. Оставил тетрадь на видном месте, прижав камнем, в слабой надежде, что Аля вернётся попрощаться с башней.
Потом начались поиски. Оказалось, что Кузнецовых в городе — как собак нерезаных. Я листал телефонные справочники, обзванивал всех подряд. Спрашивал Алевтину, девочку тринадцати-четырнадцати лет.
— Нет таких, — отвечали грубые голоса, — НЕ ЗВОНИТЕ СЮДА БОЛЬШЕ.
Кто-то посылал меня открытым текстом, кто-то просто вешал трубку. А потом дом Алиной бабушки действительно продали. Купили его какие-то дачники, обнесли высоким забором из профнастила, и магия места исчезла.
Прошло два года. Я вытянулся, плечи раздались вширь. Но внутри оставался тем же пацаном, который верил в чудо.
Стояла промозглая, мерзкая осень. То самое время года, когда хочется завернуться в одеяло и не отсвечивать. Я поехал к своему другу Стасу на другой конец города за какой-то редкой компьютерной игрой на дисках.
На остановке я мёрз уже минут двадцать. У меня расклеился старый кроссовок, и ледяная каша из грязи и снега хлюпала внутри. Я наклонился, чтобы хоть как-то поправить шнуровку, когда мимо с шумом пронёсся автобус.
Я поднял голову. В заляпанном грязью окне мелькнуло лицо.
Аля.
Это точно была она. Те же соломенные волосы, только длиннее. Тот же упрямый профиль. Она смотрела в окно, прижавшись лбом к стеклу, и взгляд её был направлен куда-то сквозь пространство.
— СТОЙ! — заорал я не своим голосом и рванул следом.
Но автобус чихнул чёрным дымом и прибавил газу, увозя её в серые сумерки. Я бежал, скользя по льду, пока лёгкие не начали хрипеть. Всё зря.
В тот вечер я слёг с температурой под сорок. Воспаление лёгких — не шутка. Родители были в командировке, и ко мне приехала бабушка. Я лежал в полубреду, то проваливаясь в жаркую тьму, то выныривая обратно.
Сквозь сон я услышал трель домашнего телефона. Бабушка шаркала тапочками по коридору.
— Алло? Кто? — громко спрашивала она, так как была туговата на ухо. — Какого Кира? Нет тут никаких Киров, тут квартира Смирновых! Хулиганы!
Она с грохотом опустила трубку на рычаг.
— Кто там, ба? — прохрипел я, пытаясь приподняться на локтях.
— Да балуются, ироды. Девчонка какая-то. Лепечет что-то невнятное, Кира спрашивает, Выла какого-то. Бессовестная, время-то позднее!
— Аля… — выдохнул я. — Это она…
Я попытался встать, но сил не было. Бабушка уложила меня обратно.
— Спи, горе луковое. Не звонят приличные девочки по ночам.
Я отвернулся к стене, кусая губы от бессилия. Чёртов аппарат без определителя номера! ПОЧЕМУ? Почему именно сейчас?
Когда я выздоровел, я превратился в маньяка. Я пошёл работать грузчиком на овощебазу, таскал ящики, срывая спину, хотя родители были в шоке. Мне нужны были деньги. Я купил самый навороченный телефон с АОН (автоматическим определителем номера). Я сидел у аппарата часами, гипнотизируя его взглядом.
Но она больше не позвонила.
Жизнь шла своим чередом. Школа, институт. Я выбрал необычную профессию — стал реставратором старинных часов. Мне нравилось возиться с шестеренками, вдыхать жизнь в замершие механизмы. Я умел чинить время для других, но своё собственное время казалось сломанным.
Однажды я гулял с коляской, в которой сопел мой племянник Димка. Жена брата попросила подменить её на час. Я шёл по аллее, погруженный в мысли о сложном заказе — напольных часах XVIII века.
Навстречу шла стайка студенток. Смех, яркие куртки, запах духов. Я скользнул по ним равнодушным взглядом, и вдруг…
Она. Опять она.
Аля шла с краю, смеялась, откинув голову назад. Она изменилась, повзрослела, стала красивее, но это были её глаза. Она тоже посмотрела на меня. Её взгляд задержался на мне, потом скользнул на коляску. В её глазах мелькнуло узнавание, а следом — какая-то странная тень. Разочарование? Боль?
Пока я разворачивал тяжёлую коляску-трансформер, рискуя разбудить Димку, пока протискивался между припаркованными машинами… Стайка исчезла за углом универмага. Я обежал всё вокруг, толкая перед собой коляску, как безумный папаша.
ПУСТО.
— Слушай, старик, это уже клиника, — говорил мне мой друг Стас, сидя в моей мастерской. Стас был художником по неону, вечно в краске и с обожженными пальцами. — Ты одержим призраком. Ну была у тебя детская любовь, и что?
— Это не просто детская любовь, — я ковырялся пинцетом в часовом механизме. — Это ощущение… правильности.
— Она выросла, Кир. Может, она стала стервой. Или скучной бухгалтершей. Или, — Стас затянулся вейпом, пуская кольца пара, — может, она давно замужем и у неё трое спиногрызов. Ты видел её взгляд на коляску? Она решила, что это твой сын. Всё, финита ля комедия. Ты для неё — молодой папаша. ЗАБУДЬ.
В его словах была железная логика.
Я попытался. Честно попытался. Познакомился с девушкой, Ингой. Она работала ландшафтным дизайнером, была умной, прагматичной и твёрдо стояла на ногах. Инга не ела зелёные яблоки и чётко планировала всё на пять лет вперёд.
Мы жили вместе уже год. Родители намекали на свадьбу. Инга молчаливо ждала кольца. А я… я чувствовал себя часами, у которых сломана главная пружина. Вроде тикаю, стрелки крутятся, а времени не показываю.
— Кир, нам надо поговорить, — сказала однажды Инга за ужином. — Я не могу жить с человеком, который всегда где-то не здесь. Ты смотришь на меня, а видишь кого-то другого. Это нечестно по отношению ко мне.
Она не закатывала сцен, не била посуду. Она просто собрала вещи и ушла. Тихо и достойно.
Я остался один в квартире, наполненной тиканьем десятков часов. И понял: пора заканчивать этот цирк.
Мне нужно было закрыть гештальт. Попрощаться.
Я сел в машину и поехал в Сосновку.
Деревня встретила меня тишиной. От дома бабы Нюры остался только фундамент и пара обгоревших брёвен — пожар был пару лет назад. Но водокачка стояла. Обшарпанная, мрачная, но несокрушимая.
Я поднялся по скрипучей лестнице. Ступеньки прогнили, идти было опасно, но меня это не волновало.
На верхней площадке кто-то был.
Женская фигура сидела на корточках в углу, глядя на реку. Ветер трепал светлые волосы.
Сердце пропустило удар, потом второй, а затем забилось, как птица в клетке.
— Капитан, вы бросили корабль? — тихо спросил я. — Хорошо, что он не затонул без команды.
Она вздрогнула так, словно я её ударил. Медленно, очень медленно повернулась.
— Кир?
— Он самый.
Аля поднялась. В углах её глаз появились первые морщинки, но взгляд остался тем же — дерзким и немного печальным.
— Я же говорила, у меня очень мало времени! — её голос сорвался, но в нём не было злости, только горечь. — Моё время так бежит… Мне приходилось есть зелёные яблоки, а теперь… ещё вчера мне было тринадцать, а сегодня двадцать семь… Где ты был, капитан?
— Я искал, — я шагнул к ней. — Я искал тебя везде. Среди всех Кузнецовых этого города.
Она грустно улыбнулась:
— Моя бабушка была Кузнецовой во втором браке. А моя фамилия — Вавилова. Баба Нюра, видимо, перепутала всё на свете. А потом мы переехали…
— Я видел тебя. В автобусе. Я бежал.
— Я видела тебя. С коляской. Я думала, ты счастлив.
— Это был племянник.
— Дурак, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Какой же ты дурак, Кир.
— Знаю. Тормоз.
Я подошёл вплотную. Она пахла ветром и, кажется, яблоками.
— Аля, — я взял её за руки. Они были холодными. — Я больше не хочу терять время. Оно и правда летит слишком быстро.
Она уткнулась мне в плечо.
— Я думала, ты не приедешь. Я просто приехала попрощаться с этим местом… Думала, всё, хватит жить прошлым.
— Прошлое никуда не делось. Оно просто ждало, пока мы созреем. Как те яблоки.
*
— Деда… а разве яблоки уже можно есть?
Маленькая девочка с косичками, в которых запуталось солнце, дёргает меня за рукав.
— Нет ещё, Томочка, животик заболит, — наставительно говорю я, отрываясь от чертежа нового часового механизма.
— А баба ест! Зелёные! Она сказала, что у неё НЕТ ВРЕМЕНИ ждать, пока они покраснеют.
Я улыбаюсь. В этом вся моя Аля.
Я смотрю во двор, где моя жена, с которой мы прожили тридцать (!) счастливых лет, срывает с ветки твёрдое, кислое яблоко и с наслаждением кусает его.
— Слышь, Кир! — кричит она мне. — Ерунда какая-то с этим временем!
— Что такое? — я выхожу на крыльцо.
— Оно летит! Вчера мне было шесть, а сегодня нашей внучке уже шесть… Так не успеешь глазом моргнуть, а у нас по двору будет бегать правнук… Ну дела… Кстати, ты мотор для полива починил, механик?
— Починил, — смеюсь я. — Работает как швейцарские часы.
— Ну и ладно, — кивает довольная Аля и бежит дальше по своим делам, лёгкая, как девчонка.
Кстати, я встречал Ингу. Пару лет назад, в торговом центре. Она шла с мужем и двумя детьми, выглядела спокойной и довольной. Мы остановились, поговорили.
— Прости меня, — вдруг сказала она.
— За что? — искренне удивился я.
— За то, что не поверила тогда. Что думала, ты инфантильный дурачок. А ты просто однолюб. Это… редкость сейчас.
Мы тепло попрощались. У неё своё счастье, у меня — своё.
Я смотрю на Алю. С ней у нас время идёт по-особенному. Не тикает, отмеряя секунды до конца, а переливается, как река на солнце.
— Аля…
— М? — она поворачивается, дожёвывая яблоко.
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
— Откуда? — поддеваю я её. — Я же не говорил сегодня.
— Я всегда знала это. С тех пор, как ты с грохотом свалился с забора мне под ноги. Эффектное было появление, ничего не скажешь.
А вот это — единственное воспоминание, которое у нас разнится. Аля утверждает, что я свалился, потому что подсматривал и потерял равновесие от её неземной красоты. А я доказываю, что забор был гнилой и просто решил покончить с собой именно в тот момент.
Но, по большому счёту, какая разница?
Главное, что яблоки у нас в саду каждый год зелёные, кислые и самые вкусные на свете. А время… Время мы больше не торопим. Мы просто живём в нём. Вместе.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!