В моей звукозаписывающей студии всегда царила стерильная Тишина. С большой буквы Т. Я работала шумовиком в кино — создавала звуки хрустящего снега с помощью крахмала, имитировала шелест платья королевы, перебирая старые газеты, и озвучивала галоп лошадей половинками кокоса. Мой мир был выверен до децибела. В нём не было места фальши.
Когда я видела в супермаркете «Пятерочка» на проспекте Авиаторов, как чужой шкет бьётся в конвульсиях на кафельном полу, требуя «Киндер», я надменно поправляла очки и думала: «Фи, какой моветон». Мне казалось, что это банальная педагогическая импотенция. В доме, где на полках стоят редкие виниловые пластинки, а родители обсуждают не ипотеку, а полифонию Баха, ребёнок не валяется на полу. Он должен отложить томик Бродского, поправить бархатный бант и чинно спросить: «Матушка, не соизволите ли вы выделить мне одну унцию шоколада?».
Я наблюдала за девочкой в парке Горохова, которая с энтузиазмом мясника лупила пластмассовой лопаткой своего коллегу по песочнице, и презрительно фыркала. Мой гипотетический наследник никогда не опустится до насилия. НИКОГДА. Потому что гены, воспитание и джаз.
А ПОТОМ СЛУЧИЛСЯ СБОЙ В МАТРИЦЕ. И я родила двоих. Одного за другим, словно выстрелила дуплетом из охотничьего ружья.
С тех пор та самая девочка с лопаткой стала моим личным призраком. Она приходит в мои кошмары, одетая в костюм оперной дивы, бьёт меня совком по темечку и басом Шаляпина вопрошает: «Ну что? Вкусила? Вкусила?! Ты просто не шаришь, как их готовить!».
То, что я полный профан в педагогике, стало открытием номер раз. То, что дети — это лотерея, где билеты вообще без маркировки, стало открытием номер два. Моя «высокая педагогика» разбилась о быт громче, чем хрустальная люстра в доме купца Елисеева.
Познакомьтесь. Старший экземпляр — Василиса, семь лет. Младший элемент хаоса — Потап, четыре года.
Мой муж, Вениамин, работает дендрологом в городском ботаническом саду Нижнекамска. Человек, который знает, как уговорить цвести столетний рододендрон, искренне верил, что с людьми всё работает так же: поливай, удобряй, и они вырастут ровными. Ха. Три раза ха.
Возьмём Василису. Если в комнате кавардак, достаточно сказать: «Вася, у нас операция "Чистый горизонт"». Утром — уборка, вечером — документальный фильм про сурикатов. Василиса, будучи существом педантичным, молча расставляет всё по фэншую и получает заслуженных сурикатов.
А теперь возьмём Потапа. Потап — это олицетворение стихийного бедствия, скрещённого с базарным торговцем.
— Потап, убери лего, — говорю я, стараясь звучать как строгий режиссёр.
Потап смотрит на меня с прищуром бывалого корсара.
— А какой мне с этого гешефт? — интересуется он, ковыряя пальцем дырку в колготках.
— Мультики, — парирую я.
— Два? — уточняет он.
— Один, — я стою на своём.
— Маман, это грабёж среди бела дня! — возмущается сын, картинно хватаясь за сердце. — Один мультик — это для младенцев. Мне нужно три. Потому что три, мамочка, это концептуально лучше, чем два. Ты просто не рубишь фишку.
После этого Потап строит из кубиков «тюрьму для жадных родителей», рисует на обоях абстракцию под названием «Одиночество воина» и ведёт философские беседы с плюшевым ждуном. Когда я возвращаюсь, он лежит на ковре позой морской звезды и сообщает:
— Потапик всё. Потапик кончился. Батарейка села, лапки не фурычат, глазки требуют зрелищ, а животик — углеводов.
Я не знаю, как заставить Потапа убирать комнату. У меня нет таких рычагов давления. Привет тебе, фантомная девочка с лопаткой, ты была права. Я ЛУЗЕР.
Или возьмём медицину. Василиса боится людей в белых халатах. Для неё поход к педиатру — это драма в трёх актах с прологом и эпилогом. Она орёт, как иерихонская труба. Она дерётся, как спартанец в ущелье Фермопилы, и не идёт на компромиссы.
— Характер! — гордо говорит Вениамин, потирая укушенный палец. — В меня пошла. Боец!
Я не знаю, как убедить Васю не бояться прививок. Вижу, вижу твою ухмылку, девочка с лопаткой, исчезни уже в тумане.
Потап же в поликлинике ведёт себя как светский лев на рауте. Он флиртует с медсёстрами, требует показать ему шприц («Ого, какая чёткая игла!») и уходит с карманами, набитыми конфетами и наклейками, которые он выклянчил за «красивые глаза».
А ещё есть рубрика «Как ты провёл день». Это мой любимый жанр стендапа.
Василиса обожает поминутный хронометраж.
— С утра я пришла в класс. Там уже сидела Маша. У Маши был новый пенал. Розовый. Мы пошли в столовую. Каша была вязкая, как клейстер, фу. Потом была математика, Мария Ивановна сказала, что два плюс два четыре, а Петров сказал пять, и его выгнали. Потом мы ходили в библиотеку... — и так, монотонно, минут на сорок, пока у меня не начнёт дёргаться глаз.
Потап информацией нас не балует. Он — мастер нуара.
— Сначала папа сдал меня в этот детский сад, как в ломбард. Мы поели какой-то бурды. Потом меня прессанул Максим. Потом я прессанул Максима. Мы квиты. Потом я спал в позе лотоса. Потом пришёл папа и выкупил меня обратно. ВСЁ!
Василиса — Плюшкин в юбке. Она любит заныкать свои конфеты в красивую шкатулку из-под монпансье, а потом чахнуть над златом, пересчитывая сокровища. Потап действует по принципу саранчи: уничтожает свои запасы мгновенно, а потом начинает тырить чужие из «сейфа» сестры. Это приводит к междоусобным войнам с применением подушек.
Когда Василиса пошла в первый класс элитной гимназии искусств, на собеседовании произошёл конфуз. В кабинете завуча, монументальной дамы с причёской «хала», Вася узрела на столе стеклянную фигурку совы. Тяжёлую, из горного хрусталя.
— Стеклянная сова, вашу мать! — пронеслось у меня в голове (вслух я сказала лишь «Ох»).
Это ж надо было додуматься поставить такое искушение перед ребёнком, который любит всё блестящее. Василиса заявила, что без этой совы её жизнь теряет всякий смысл. Она два часа рыдала горючими слезами, требуя трофей. Прямо там, в храме науки, она устроила такой вокальный перформанс, что стёкла дрожали. Мимо ходили старшеклассники со скрипичными футлярами, строго смотрели педагоги по сольфеджио, а под столом завуча злорадно хихикала моя воображаемая девочка с лопаткой.
Вася выковыривает из кексов изюм и ест только тесто. Потап выковыривает изюм и ест только его, оставляя на тарелке рыхлые руины выпечки. Симбиоз? НЕТ, ЭТО БЕЗУМИЕ.
Потап спит днём по два часа, как сурок. Василиса отказалась от дневного сна в два года, заявив, что «спать — это для слабаков». Я не знаю, про что это — про то, что дети разные, или про то, что мироздание решило надо мной подшутить.
Вася никогда не тащила в рот посторонние предметы. Ни монетки, ни бусинки, ни детали от конструктора. Никогда. Потап же пробует мир на зуб. Недавно проглотил юбилейный рубль с Пушкиным и начал синеть. Если бы не Вениамин, который своими мощными ручищами, привыкшими корчевать пни, перевернул сына вверх тормашками и вытряс классика русской литературы обратно, я даже боюсь думать, чем бы дело кончилось. Рубль, кстати, Потап потом требовал вернуть. «Моя добыча!» — хрипел он.
Ни Вася, ни Потап не умеют ходить в музеи. Всё, что их интересует в храмах искусства — это буфет.
— Мам, а тут пожрать дадут? — громко спрашивает Потап, стоя перед полотном Рембрандта.
Пожрать в залах с картинами обычно не дают, поэтому высокое искусство летит в тартарары. Привет, полки с книгами и Шопенгауэр. Вы сегодня в пролёте.
Ещё я всегда, будучи наивной женщиной, мечтала печь вместе с детьми. Знаете, вот эта сахарная картинка из запрещённой социальной сети: мама, похожая на фею, в чистом фартуке, а рядом два ангелочка вырезают формочками из теста рождественское печенье. Играет Фрэнк Синатра, пахнет корицей и счастьем.
У меня было три попытки. ТРИ РАУНДА АДА.
В первый раз выяснилось, что у меня «опасные» формочки. Старые, советские, жестяные. Если надавить ими на тесто не с той стороны, они работают как гильотина. В тот раз Василиса залила кровью всю кухню, словно мы снимали триллер Тарантино, у меня тряслись руки, Вениамин бегал с бинтами, а формочки я с позором выкинула в мусоропровод.
Вторая попытка произошла уже после того, как родился и слегка подрос Потап. Я купила новые, безопасные, пластиковые формочки кислотных цветов. Выяснилось, что Потап — латентный хлебоед. Он очень любит сырое тесто. Стоило мне отвернуться за скалкой, как сын жрал тесто кусками, урча, как исконный житель пещеры. Собственно, на печенье теста не хватило. Потап потом лежал, раздувшись, как пузырь, и икал мукой.
В третий раз звёзды вроде бы сложились в нужную конфигурацию. Никто не порезался. Никто не объелся сырой массы. Я просто полдня отмывала кухню, коридор, себя, детей и кота (который просто мимо проходил) от липкой субстанции. Мука была везде. Даже в моих наушниках за полторы тысячи долларов.
А потом я решила — ну его в пень, это печенье. Схожу в пекарню «Булочка и Точка» и куплю готовое. Нервы дороже.
Но вчера я, поддавшись необъяснимому мазохистическому порыву, снова замесила тесто! Оно лежит в холодильнике, как бомба замедленного действия. Угрожает. Набухает.
Я посмотрела на это тесто, потом на своих детей, которые в этот момент пытались поделить кота (Вася тянула за передние лапы, Потап — за задние, кот орал благим матом, хотя слов не знал), и вдруг почувствовала странное тепло.
Да, у нас в доме постоянный кипиш. Да, вместо джаза у нас чаще звучит визг и грохот падающих стульев. Да, мои дети не цитируют Бродского, а Потап вчера выучил слово «шляпа» в значении «неудача» и теперь применяет его ко всему подряд.
Но в этом балагане есть жизнь. Настоящая, не отредактированная в студии звукозаписи. Звук разбитой чашки — звонкий и честный. Топот маленьких ножек — лучший ритм, чем любой метроном.
Я тоже немножко боец. Я выжила в битве с коликами, устояла в схватке с кризисом трёх лет и не сошла с ума от школьных собраний. Горжусь!
— Эй, бандиты! — крикнула я, перекрывая шум. — А кто хочет лепить уродцев из теста?
Дети замерли. Кот воспользовался моментом и удрал под диван, бормоча проклятия на кошачьем.
— Чур, я делаю зомби! — заорал Потап.
— А я принцессу-воина! — подхватила Василиса.
Всё-таки, может быть, девочка с лопаткой была не такой уж и злобной. Может, она просто пыталась мне сказать: расслабься, подруга. Идеальных не бывает. Бывают счастливые.
А вот с совой — проблема. Вы не знаете, где в городе Верхневольске можно купить маленькую хрустальную сову, вашу мать? Подозреваю, что девочка с лопаткой знает адресок какой-нибудь антикварной лавки.
Но не говорит! Вредина.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ДЛЯ ГЕРОИНИ:
Вениамин вошёл в кухню, неся в руках огромный, раскидистый бонсай, который он пытался реанимировать уже месяц. Он посмотрел на перемазанных мукой детей, на жену, у которой на носу было белое пятно, и улыбнулся в усы.
— Знаешь, Инга, — сказал он своим спокойным, «древесным» голосом. — А ведь хаос — это просто особый порядок, который мы ещё не поняли. Как корневая система в запутанном лесу.
— Философ, — фыркнула я, кидая в него комочком теста.
Он ловко поймал его на лету.
— Нет, правда. Зато у нас не скучно.
— Скучно? — переспросил Потап, откусывая голову сырому тестяному зомби. — Пап, слово «скучно» в этом доме ПОД ЗАПРЕТОМ.
Мы рассмеялись. И даже воображаемая девочка с лопаткой, сидевшая на карнизе, кажется, впервые за эти годы улыбнулась по-доброму и растворилась в воздухе.
До следующего раза. Конечно, до следующего раза. Ведь дети растут, а значит, новые приключения только начинаются.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!