Утро в городе N, знаменитом своими чугунными оградами и ветреными набережными, выдалось гнетущим. Аркадий Львович, потомственный реставратор старинных часовых механизмов и автоматонов, разлепил веки с таким чувством, будто внутрь его черепной коробки насыпали ржавых шестерёнок. Тягучая, липкая тоска, которую в народе метко кличут «сушняком душевным», придавила его к подушке. Вчера он засиделся за работой над капризным хронометром XVIII века, переборщил с настройкой, а может, и с коньяком, который использовал исключительно для протирки тонких механизмов и — совсем чуть-чуть — для протирки собственной души.
Он спустил ноги в войлочные тапочки и, шаркая, поплёлся на кухню. Там уже царила Изабелла. Его жена, женщина творческая и возвышенная, работала постижёром в Большом Драматическом Театре — создавала парики такой сложности, что они напоминали архитектурные сооружения.
Изабелла стояла у плиты, на которой скворчали сырники. В воздухе витал аромат ванили и крепкого кофе.
— Садись, Аркаша, пока горячее, — пропела она, не оборачиваясь.
Аркадий тяжело опустился на венский стул. Он наблюдал, как жена ловко поддевает лопаткой золотистые кругляши, как кладёт их на фарфоровое блюдо, как щедро поливает сметаной. Всё это движение вызывало в нём глухое раздражение. Ну почему она такая бодрая? Почему солнце так нагло бьёт в окно, высвечивая пылинки?
Он ковырнул вилкой сырник.
— Бэлла, ты же знаешь, что я не люблю изюм, — пробурчал он. — Сколько лет живём... Я просил: цукаты. Или чистый творог. Но не этот сморщенный виноград!
Изабелла замерла. Она повернулась, держа в руках джезву.
— Ты чего начинаешь? — спросила она с опасной ноткой в голосе. — Я сегодня встала на час раньше. У меня сдача «Бориса Годунова», мне нужно, чтобы ты отвёз меня в мастерскую с этими коробками. Там пять париков эпохи смутного времени, они не влезут в такси без риска быть помятыми.
О, эти коробки! ЧЁРТОВЫ КОРОБКИ! Аркадий почувствовал, как внутри закипает тяжёлая, тёмная злость. В свой единственный выходной, когда он мечтал просто лежать и смотреть в потолок, изучая трещины, он должен тащиться через весь город, стоять в пробках, вдыхать выхлопные газы, везти этот волосяной реквизит!
— Ты издеваешься? — Аркадий сжал в руке вилку. — Я работаю с микроскопами! У меня глаза вытекают к концу недели! Я хочу покоя! А ты со своим театром... НЕТ! Я никуда не поеду. Вызывай грузовое такси, нанимай носильщиков, делай что хочешь!
— Аркадий, ты ведёшь себя как эгоист, — Изабелла поставила джезву на подставку, громче, чем следовало. — Мы договаривались.
— А я передумал! — рявкнул реставратор. — Почему сырники сгорели снизу? Почему кофе опять кислый? Ты специально это делаешь? ХВАТИТ!
— Ах так? — Изабелла побледнела. Её тонкие пальцы, привыкшие плести сложнейшие косы, сейчас мелко дрожали, но не от страха, а от обиды. — Значит, помощь жене — это каторга? А то, что я терплю твои шестерёнки по всему дому, запах масла и твоё вечное бурчание — это ничего?
— ЗАТКНИСЬ! — Аркадий смахнул со стола баночку с зубочистками. — Просто ЗАТКНИСЬ и исчезни! ДОСТАЛА!
Изабелла выбежала из кухни, хлопнув дверью так, что в коридоре качнулась люстра. Она не стала плакать — слёзы портят макияж, а ей сегодня нужно выглядеть безупречно перед режиссёром. Но в груди засел ледяной ком. Она вызвала курьерскую службу за бешеные деньги, сама стащила огромные кофры вниз, ломая ногти, и поехала в театр, чувствуя себя самой несчастной женщиной в мире.
В мастерской театра пахло лаком, волосами и старой пудрой. Изабелла ворвалась внутрь как фурия. На столе сидела Марфа Игнатьевна, заведующая реквизиторским цехом — пожилая женщина с добрым лицом, которая сейчас пришивала кружево к камзолу.
— Изабеллочка, доброе утро! — улыбнулась Марфа. — А я тут подумала, может, нам для Лжедмитрия добавить рыжины?
— Какой рыжины, Марфа? — Изабелла швырнула сумку на диван. — Вы что, с ума здесь все посходили? У нас историческая драма или цирк шапито? Вы текст читали? Вы партитуру видели?
— Но режиссёр говорил... — начала было оправдываться Марфа.
— МОЛЧАТЬ! — Изабелла сорвала злость на ни в чём не повинной женщине. — Вы бездарность, Марфа Игнатьевна! Вы портите всё, к чему прикасаетесь! Это кружево — дешёвка! Это позор! Я напишу докладную худруку! Вас давно пора списать в утиль, на пенсию, носки вязать! ВОН! Убирайтесь с моих глаз, чтобы я вас не видела!
Марфа Игнатьевна опешила. Она работала в театре сорок лет, и никто никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Сердце заколотилось, как пойманная птица. Она молча собрала свои нитки и иголки и вышла в коридор, глотая горький воздух обиды. Ей было больно. Невыносимо больно.
В кармане передника зажужжал телефон. Звонила внучка, Анюта.
— Бабуль, привет... Ты не могла бы мне занять немного до зарплаты? Тут такое дело...
— Денег тебе? — Марфа Игнатьевна вдруг почувствовала, как чужая злоба, переданная Изабеллой, ищет выход. — Денег?! А ты заработала? Ты, вертихвостка! Только и знаешь, что тянуть из бабки! Сама разбирайся со своими проблемами! Наплодила нищету, а теперь — бабушка, помоги? НЕТ! Не дам ни копейки! Живи как знаешь! ПАРАЗИТКА!
Анюта, услышав это, выронила телефон. Она стояла посреди своей крошечной съёмной квартиры. Она была на восьмом месяце. Её парень, талантливый, но непризнанный свободный художник, уехал «искать себя» на Гоа две недели назад и перестал выходить на связь. Анюта надеялась на бабушку. Бабушка была её единственным якорем.
От крика родного человека у Анюты потемнело в глазах. Живот скрутило спазмом такой силы, что она охнула и осела на пол. «Паразитка...» — эхом отдавалось в голове.
Она с трудом дотянулась до упавшего телефона и дрожащими пальцами набрала «скорую».
*
В операционной перинатального центра стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь писком мониторов и отрывистыми командами.
— Давление падает! Теряем!
Валерий Павлович, ведущий фетальный хирург, человек с руками пианиста и глазами усталого сенбернара, работал на пределе возможностей. Ситуация была критической. Отслойка, кровотечение, гипоксия плода. Он пытался спасти обоих — и молодую мать, и ребёнка.
Мать удалось стабилизировать. А вот младенец... Мальчик был синим, безжизненным. Реанимационные мероприятия не давали результата.
Валерий Павлович сделал всё. Даже больше, чем всё. Но смерть стояла рядом и скалила зубы.
— Время смерти... — начал было анестезиолог.
— Подожди! — рявкнул хирург, но тут же сдулся. Плечи его поникли. Он стянул маску, чувствуя, как по виску течёт струйка пота. Он проиграл. Опять.
Он вышел в ординаторскую, вымыл руки, глядя в зеркало на своё серое лицо. Ему было пятьдесят, а чувствовал он себя на сто.
Зазвонил мобильный. Это был его младший брат, Станислав — известный в городе архитектор-ландшафтник. Сегодня у их отца был юбилей — восемьдесят лет. Грандиозный праздник в загородном клубе. Валерий обещал быть.
— Валерка, ты где? Гости собираются! — бодро прокричал Стас.
— Я не приеду, — глухо ответил хирург. — Не могу.
— В смысле? — голос брата изменился. — Ты обещал! Отец ждёт! Мы заказали твой любимый виски!
— Да плевать мне на виски! — взорвался Валерий. Нервы сдали. — У меня ребёнок умер на столе! Понимаешь ты, чертёжник хренов? Человек умер! А вам бы только жрать и праздновать! Лицемеры! Оставьте меня в покое! Идите к чёрту со своим юбилеем! ОТСТАНЬТЕ!
Он нажал отбой и швырнул телефон на диван.
Станислав остался стоять с трубкой в руке посреди банкетного зала. Ему было обидно до скрежета зубов. Он готовил этот праздник полгода. Он вложил душу, деньги, нервы. А брат... «Чертёжник хренов»? Это он-то, лауреат международных конкурсов?
Злость, горячая и едкая, ударила в голову. Настроение было испорчено окончательно. Но нужно было забрать главный подарок для отца.
Станислав сел в свой внедорожник и помчался в мастерскую к одному мастеру. Он заказал уникальную вещь — отреставрированный музыкальный автоматон XIX века, «Механического Соловья», который должен был петь и махать крыльями, как живой. Отец обожал такие штуки.
Дверь мастерской открыл Аркадий Львович. Тот самый, с которого всё началось утром. Он уже успел пожалеть о ссоре с женой, но гордость не позволяла позвонить первым. Он угрюмо кивнул клиенту.
— Готово? — резко спросил Станислав.
— Разумеется, — Аркадий снял бархатный чехол.
На столе стояла золоченая клетка. Внутри сидела птица невероятной красоты, покрытая эмалью и перьями из тончайшей фольги. Аркадий повернул ключ. Раздался мелодичный щелчок, и соловей запел. Механика была безупречна. Клюв открывался, крылышки трепетали, хвостик подрагивал.
— Ну? — спросил реставратор.
Станислав смотрел на птицу, но видел не искусство, а своё унижение, слышал не трели, а крик брата «чертёжник хренов». Ему вдруг показалось, что птица скрипит. Что она выглядит издевательски.
— Это что? — тихо спросил Станислав.
— Соловей. Как заказывали.
— Это не соловей, — Станислав ткнул пальцем в клетку. — Это китайская подделка. Послушайте, этот звук... Он скрежещет, как несмазанная телега!
— Вы в своём уме? — Аркадий нахмурился. — Это идеальная настройка. Швейцарский механизм.
— Это халтура! — заорал Станислав, выплёскивая всю накопившуюся желчь. — Я плачу вам огромные бабки за ЭТО? Да вы шарлатан! Вы просто прикрутили пружину от старого будильника! Вы... вы рукожоп! Да я вас засужу! Заберите этот хлам себе! УРОДСТВО!
Он замахнулся и с силой ударил по клетке. Тонкая конструкция покачнулась и с грохотом рухнула на пол. Пружина дзынькнула и выстрелила, золоченое крыло отлетело в сторону. Соловей издал умирающий скрежет и затих.
Аркадий смотрел на дело своих рук, на работу, которой посвятил три месяца бессонных ночей. Внутри у него похолодело. А потом в глазах вспыхнуло красное пламя.
— Ты что сделал, гнида? — прошептал он. — Ты что сделал?!
Аркадий не выдержал. Он шагнул вперёд и с размаху врезал наглому архитектору в челюсть. Станислав не ожидал удара, пошатнулся и налетел на стеллаж с инструментами. Посыпались отвёртки, пинцеты, баночки с маслом.
— Ах ты так! — взревел Стас и бросился в ответную атаку.
Они катались по полу мастерской среди рассыпанных шестерёнок, два взрослых, солидных мужчины, превратившихся в диких зверей. Пыхтели, рычали, рвали одежду.
Полицию вызвали соседи, услышав грохот. Их разнимали двое дюжих сержантов. У Аркадия был подбит глаз, у Станислава распухла губа и был порван дизайнерский пиджак. Оба дышали тяжело, с ненавистью глядя друг на друга. Круг замкнулся. Зло, выпущенное утром за завтраком, вернулось к своему источнику, совершив полный оборот и собрав жатву боли.
*
В углу мастерской, невидимый для людских глаз, сидел на покосившейся табуретке субъект неопределённого возраста в сером, словно сотканном из пыли, костюме. Звали его Азазелло (нет, не тот, другой, рангом пониже), или просто Зяблик. Рядом с ним переминался с ноги на ногу стажёр — юный бесёнок по имени Тишка.
— Учись, студент, — Зяблик лениво пощелкал хвостом, убирая его в штанину. — Видишь, как красиво сработали? Минимум усилий. Одно слово — «заткнись», сказанное не вовремя, и мы имеем: разрушенную семью, уволенного сотрудника, больничную койку, сорванный юбилей и драку с уголовным делом. Эффект домино. Изящно.
Тишка почесал рог, торчащий из-под кепки.
— А ребёнка... того... обязательно было?
— Лес рубят — щепки летят, — цинично хмыкнул Зяблик. — Тем более, из этого пацана мог бы вырасти какой-нибудь гениальный миротворец. А нам это надо? Нам хаос нужен. Всё, сворачиваемся. Премию нам выпишут квартальную.
Он достал блокнотик и поставил жирную галочку напротив пункта «Эскалация бытового конфликта до уровня трагедии».
*
В больнице Валерий Павлович сидел, обхватив голову руками. Ему не хотелось жить. Он чувствовал себя пустым местом.
Скрипнула дверь. В ординаторскую вошла Любочка, молоденькая медсестра из неонатологии. У неё были удивительно светлые глаза и смешные веснушки.
— Валерий Павлович... — тихо позвала она.
— Уйди, Люба. Не сейчас, — прохрипел он.
— Нет, вы послушайте... Там... Малыш...
— Что? — хирург поднял голову.
— Он порозовел. И... он дышит. Сам. Сатурация поднялась. Сердечный ритм восстановился. Это чудо какое-то, Валерий Павлович! Игорь Евгеньевич говорит, что такого не бывает, но он дышит!
Валерий Павлович вскочил, опрокинув стул. Он побежал в реанимацию, путаясь в полах халата.
Мальчик, крошечный, как игрушка, лежал в кувезе. Датчики пищали ровно, ритмично, утверждая жизнь. Это была самая прекрасная музыка, которую когда-либо слышал хирург.
— Живой... — выдохнул он. — Боец. Ну ты даёшь, парень...
Сердце хирурга, минуту назад сжатое в ледяной кулак, вдруг оттаяло и наполнилось горячей, пульсирующей благодарностью. К кому? К Богу? К судьбе? К этому младенцу? Неважно. Злость исчезла, вытесненная огромной, всепоглощающей любовью к жизни.
Валерий схватил телефон. Руки дрожали, но теперь по другой причине.
— Стас! Стасик! — закричал он в трубку.
— Чего тебе? — буркнул брат, сидящий в «обезьяннике» в отделении полиции и прикладывающий лёд к губе.
— Прости меня, дурака! Прости, ради всего святого! Я был неправ! Я просто... я сорвался. Мальчишка выжил, Стас! Понимаешь? Он выжил! Это чудо! Я сейчас приеду! Я к вам! Я всех вас люблю!
Станислав шмыгнул носом. Злость вытекла из него, как вода из дырявого ведра.
— Валер... Да ладно... И ты прости. Я тоже хорош. Только я не в клубе. Я в полиции.
— Где?!
— В полиции. Сцепился тут с одним... мастером. Из-за соловья.
— Я тебя вытащу! — рассмеялся Валерий, и это был смех счастливого человека. — Я сейчас позвоню главврачу, у него зять в прокуратуре, всё решим! Жди!
Станислав посмотрел на сидящего напротив Аркадия. Тот угрюмо разглядывал свои сбитые костяшки.
— Слышь, мужик... — сипло сказал Станислав. — Извини. Погорячился я. Нормальный был соловей. Нервы ни к чёрту. У брата там операция сложная была, накрутил меня...
Аркадий поднял единственный здоровый глаз на своего противника. Увидел разбитую губу, порванный пиджак и вдруг почувствовал нелепость всей ситуации. И стыд. Жгучий стыд.
— Да ладно... — махнул он рукой. — И ты меня прости. И за челюсть, и за пружину. Починю я твоего соловья. Лучше прежнего будет.
— Мир? — Станислав протянул руку.
— Мир, — Аркадий пожал её своей мозолистой ладонью.
Они вышли из участка через час — уставшие, помятые, но удивительно умиротворённые.
Аркадий первым делом зашёл в цветочный магазин.
— Мне нужны цветы. Самые красивые. Но необычные.
— Розы? — предложила продавщица.
— Банально. Давайте... орхидеи. И добавьте туда вот этих веточек, похожих на пружинки. И гипсофилу, она как пудра.
Он потратил последние деньги, отложенные на новые линзы для микроскопа.
Когда Изабелла вернулась домой поздно вечером, выжатая как лимон, готовая к продолжению войны, в прихожей её встретил запах изысканных духов мужа (он пользовался ими по праздникам) и огромный букет.
— Беллочка, — Аркадий стоял на коленях (что было подвигом, учитывая его артрит). — Я идиот. Старый, ржавый механизм с поломанным боем. Прости меня. Ты — моё вдохновение. Твои парики — это искусство. А сырники были вкусные. Просто я... дурак.
Изабелла выронила сумку. Из глаз брызнули слёзы, смывая остатки туши. Она опустилась на пол рядом с ним, обняла его седую голову.
— Дурак, — шепнула она. — Но мой дурак. Поедем мы на твою дачу. Или куда ты там не хотел...
— Нет, не поедем, — твёрдо сказал Аркадий. — Я починю соловья, а потом мы поедем в санаторий. Вдвоём.
На следующий день Изабелла пришла в театр с корзиной пирожных из лучшей кондитерской города. Она нашла Марфу Игнатьевну в подсобке. Та перебирала старые пуговицы, глаза у неё были красные.
— Марфа Игнатьевна, — тихо сказала Изабелла. — Простите меня, Христа ради. Бес попутал. Вы — душа нашего цеха. Без вас мы пропадём. Вот, это вам. «Наполеон», вы же любите?
Марфа Игнатьевна замерла, не веря своим ушам.
— Изабелла Юрьевна... Да я что... Я не сержусь. Бывает. Работа у нас нервная.
А вечером Марфа поехала к внучке. С полными сумками еды, с деньгами, которые хранила «на смерть», но решила потратить на жизнь.
Анюта лежала в палате сохранения, бледная, но спокойная. Кризис миновал.
— Бабушка... — прошептала она.
— Цыц, стрекоза, — Марфа погладила её по руке. — Всё будет хорошо. Прорвёмся. Я премию получу. А парня твоего, если вернётся, я сама с лестницы спущу. Воспитаем. Ты не одна. Мы — семья!
В кувезе тихо посапывал маленький мальчик. Его решили назвать Львом — в честь деда Аркадия, хотя никто из участников этой истории не знал о такой связи. У него было большое будущее.
А в углу палаты стоял, прислонившись к стене, молодой врач-неонатолог Игорь. Он улыбался, глядя на младенца, и за его спиной в солнечном свете на долю секунды проступили контуры огромных, белоснежных крыльев.
— Всё-таки зря ты, Зяблик, старался, — едва слышно прошептал он в пустоту. — Любовь — она ведь как вода. Дырочку найдёт и любой камень сточит.
Игорь Евгеньевич не знал, что он ангел. Ему просто нравилось спасать детей. Но где-то там, наверху, в небесной канцелярии, в графе «Победа добра» поставили жирный, сияющий восклицательный знак. Маятник качнулся обратно, и мир стал чуточку светлее.
КОНЕЦ
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!