— Куда ты мостишься? А ну встань! Мать еще даже приборы в руки не взяла! — голос Сергея прозвучал не как просьба, а как хлыст пастуха, загоняющего скотину в стойло.
Я замерла над стулом. В руках — тяжелая салатница, от которой пахло чесноком и майонезом. Напротив, во главе стола, восседала Валентина Ивановна. Она ждала. Ждала моего унижения как десерта.
— Ты оглохла, Наташа? — муж ударил ладонью по столу так, что чайные ложки подпрыгнули. — В приличных семьях невестка знает свое место. Постой рядом, поухаживай. Вдруг маме хлеба надо или воды подлить.
Я посмотрела на Сергея. Красное лицо, вздувшаяся жилка на виске, требовательный взгляд. Пятнадцать лет брака вдруг сжались в одну эту секунду. Все эти годы я думала, что строю с ним крепость, а оказалось — таскала кирпичи для чужого дворца. Иллюзия «счастливой семьи» растворилась, как сахар в кипятке, оставив на дне только горький осадок.
— Приятного аппетита, — мой голос прозвучал пугающе ровно, без единой истерической нотки. — Надеюсь, кусок в горле не застрянет.
Я поставила салатницу на край стола — с глухим, тяжелым стуком — и вышла. В спину мне полетело обиженное кудахтанье свекрови: «Вот оно, Сереженька, воспитание! Я же говорила тебе, она нас ни во что не ставит...»
Я открыла нижний ящик комода, где под стопками наглаженного постельного белья хранилась папка с документами. Паспорта, свидетельство о браке, банковские выписки. Я забрала всё. В ту ночь я ночевала у сестры, а утром уже сидела в кабинете Жанны Викторовны, адвоката с репутацией бультерьера.
Она молча листала распечатки, которые я принесла.
— Значит, копили на расширение? — уточнила юрист, не поднимая глаз. — И планировали купить «трешку»?
— Да. Половина моей зарплаты, все премии Сергея. Три миллиона должно было лежать. Я три года в старом пуховике ходила, на всем экономила.
— Ну, ваш пуховик, может, и старый, зато у Валентины Ивановны жизнь заиграла новыми красками, — Жанна Викторовна криво усмехнулась и развернула ко мне монитор. — Смотрите. Январь — клиника эстетической стоматологии, четыреста тысяч. Февраль — покупка массажного кресла «Ямагучи», триста пятьдесят. Март — бригада отделочников, почти миллион.
Я смотрела на цифры, и они расплывались. Сергей клялся, что деньги лежат на "несгораемом вкладе". А на деле наш семейный бюджет утекал в квартиру его матери, превращаясь в венецианскую штукатурку и новые зубы.
— Это воровство, — тихо сказала я.
— Нет, Наталья, это растрата совместно нажитого имущества, — поправила адвокат тоном хирурга перед операцией. — И мы вернем каждый рубль.
Суд был похож на дешевый фарс. Сергей привел маму. Валентина Ивановна, в новом костюме (оплаченном, несомненно, из моего кармана), изображала умирающего лебедя. Она охала, держалась за сердце и рассказывала судье, какая я черствая и жадная женщина.
— Ваша честь! — патетически восклицал Сергей. — Я обязан помогать матери! Это мой долг как сына! А она считает копейки!
Судья, пожилой мужчина с усталым лицом, посмотрел на Сергея поверх очков с нескрываемым скепсисом:
— Гражданин, долг — это прекрасно. Но почему вы отдавали его за счет супруги? И поясните суду: установка системы «Умный дом» в квартире пенсионерки — это вопрос жизни и смерти?
— Маме трудно ходить к выключателям! У нее ноги больные!
— Судя по выписке из медкарты, ваша мама здоровее нас с вами, — парировала я. — Абонемент в фитнес-клуб премиум-класса она отрабатывает исправно.
Решение суда прозвучало как приговор всей жизни Сергея. Растрату признали. Чтобы компенсировать мою долю, суд постановил разделить имущество — нашу «двушку» и машину — с существенным перевесом в мою пользу. Денег на счетах у мужа не было, выкупить долю он не мог.
Квартиру продали. Мне хватило на уютную студию в новостройке и хороший ремонт. Сергею досталась сумма, на которую в нашем городе можно купить разве что гараж или комнату в общежитии на окраине.
В день, когда мы окончательно разъехались, он стоял у подъезда с чемоданами, выглядя потерянным, как ребенок, забытый в супермаркете.
— Довольна? — зло бросил он. — Оставила мужика на улице. Бомжом меня сделала.
— У тебя есть крыша, Сережа, — спокойно ответила я, садясь в такси. — У мамы теперь евроремонт, массажное кресло и умный свет. Живи и радуйся. Ты же так мечтал быть рядом с ней, подавать ей воду и хлеб. Мечты сбываются.
Я думала, это конец. Хэппи-энд, где зло наказано. Но жизнь — драматург жестокий и любит иронию.
Через месяц я узнала продолжение истории. Сергей действительно поехал к маме. Привез чемоданы в ту самую квартиру, в которую вложил наши миллионы. Валентина Ивановна дверь открыла, но на порог сына не пустила.
— Сереженька, ну куда же ты ко мне? — заявила она через цепочку. — Я привыкла жить одна. У меня чистота, порядок, тишина. А ты мужчина, от тебя шум, грязь, да и ешь ты много.
— Мама, но мне негде жить! — опешил Сергей. — Я же тебе ремонт сделал!
— Спасибо, сынок. Ремонт хороший. Я как раз вторую комнату, отремонтированную, сдала студентке. Мне прибавка к пенсии нужна, раз ты теперь нищий и помогать не сможешь. Ты уж сам как-нибудь, взрослый мальчик.
И закрыла дверь. Тот самый дорогой замок, купленный на мои деньги, мягко щелкнул, отрезая сына от материнской «любви».
Теперь Сергей живет где-то на съемной квартире и, говорят, пытается судиться уже с собственной матерью. Но чеков у него нет — он же все оформлял на неё, чтобы скрыть траты от меня.
А я... Я вечером прихожу домой, готовлю себе ужин и накрываю на стол. В квартире тихо. Раньше я боялась этой тишины, думала, что одиночество — это наказание. Теперь я понимаю: это не одиночество. Это свобода. И за столом я сижу столько, сколько хочу, и никто не смеет мне указывать, когда вставать.
Я не злорадствую над Сергеем. Мне его жаль. Он всю жизнь служил идолу, который в итоге потребовал его самого в жертву. А я просто вовремя перестала подносить патроны.