— Жрать давай, живо! — тарелка с макаронами влетела в стену, не долетев до мойки. Жирное пятно медленно поползли по выцветшим обоям.
Осколок отлетел мне в ногу, царапнул кожу чуть выше косточки. Я даже не посмотрела вниз. Только крепче сжала край стола.
Виктор стоял в дверях кухни, тяжело дыша. На нём висела растянутая футболка, пропитанная запахом мужского, кислого пота. Полгода без нормальной работы превратили моего мужа в цепного пса, который кусает хозяина от голода и страха.
— Ты оглохла? — он шагнул ко мне. — Я весь день пороги обивал, унижался за копейки, прихожу домой, а тут…
— Сядь, — тихо сказала я.
— Чего? — он опешил. Привык, что я либо молчу, либо оправдываюсь.
Я достала из кармана халата сложенный вчетверо лист. Обычная бумага формата А4, уголок чуть надорван. Положила на клеенку, прямо между солонкой и хлебными крошками.
— Читай.
Виктор скривился, будто раскусил гнилой орех.
— Опять квитанции? Коллекторы твои пишут? Решила мне под нос сунуть, чтобы я совсем вздернулся?
— Читай, Витя. Вслух.
Он дернул плечом, схватил лист. Пробежал глазами первые строки. Его лицо, красное от натужной злости, вдруг начало сереть. Он моргнул, словно пытаясь согнать наваждение. Поднес бумагу ближе к тусклой лампочке.
— Свидетельство о праве… — он запнулся. — Наследство? Тамара?
— Тетка моя, питерская. Помнишь, открытки слала на Новый год? — я наконец села на табурет, чувствуя, как гудят ноги. — Нет её больше. Квартира на Васильевском и вклад. Сегодня нотариус всё подтвердил.
Виктор опустил руку. Лист задрожал в воздухе.
Он смотрел на бумагу так, будто это был приговор. Только не ему, а его злобе. Вся его агрессия, вся эта дешевая броня, которую он нацепил, чтобы не чувствовать себя неудачником, рассыпалась в прах.
В эту секунду он понял: я не жертва. Я — спасательный круг, в который он только что плевал.
— Это что же… — он поднял на меня глаза. В них плескался животный ужас. — Это мы теперь… Долги закроем?
— Закроем, — кивнула я. — И кредит твой, и ипотеку.
Он рухнул на стул напротив. Закрыл лицо ладонями. Я видела, как ходят ходуном его худые плечи. Ему было стыдно. Мучительно, до тошноты стыдно. Он только что орал на единственного человека, который вытащил его из ямы.
— Наташа… — голос прозвучал глухо, из-под ладоней. — Я ведь думал, всё. Край. Думал, ты меня выгонишь к чертовой матери. Я бы выгнал.
— Собери макароны, Вить, — устало попросила я. — И тарелку выкинь.
Я не стала его обнимать или говорить громких слов. Сейчас это было лишним. Он должен был сам переварить этот момент: когда ты заносишь руку для удара, а тебе в ладонь кладут ключ от новой жизни.
Он встал. Молча, суетливо начал собирать осколки, резанул палец, но даже не поморщился. В этом его согнутом, покорном силуэте было больше раскаяния, чем в любых извинениях.
***
Май в этом году выдался жарким. На берегу реки пахло тиной, жареным мясом и хвоей.
Мы выбрались с Петровыми на шашлыки впервые за два года. Виктор возился у мангала, отгоняя дым картонкой. Он поправился, снова начал шутить, устроился инженером на завод — спокойно, без нервотрепки.
Я стояла у воды, наблюдая, как мальки тычутся в песок.
— Держи, мать, — сзади подошел муж. Протянул мне пластиковый стаканчик с соком.
Я обернулась. Он смотрел на меня, щурясь от солнца.
— Спасибо.
Он не уходил. Помялся, глядя на свои ботинки, потом вдруг взял меня за руку. Его ладонь была горячей и шершавой.
— Знаешь, — он говорил тихо, чтобы не услышали друзья. — Я то пятно на обоях так и не оттер до конца. Смотрю на него каждое утро.
— Зачем? — удивилась я. — Давай переклеим. Деньги же есть.
— Не надо, — он покачал головой и крепче сжал мои пальцы. — Пусть будет. Как напоминание. Чтобы я не забывал, кто меня за шкирку вытащил, когда я человеком быть перестал. Спасибо тебе, Наташ. Что не добила тогда.
Я посмотрела на него. В уголках его глаз собрались морщинки, но взгляд был ясным.
— Идем к столу, философ, — я легонько толкнула его плечом. — Мясо сгорит.
Мы шли к костру, где громко смеялись наши друзья. Жизнь не стала сказкой, нет. Но мы научились ценить главное: умение вовремя опустить занесенную руку и просто остаться рядом. А пятно на обоях мы, конечно, переклеим. Потом. Когда-нибудь.