Генерал Рапп, адъютант Первого консула, стоял в гостиной Тюильри и складывал женский платок. Кашемировая шаль из Константинополя — дорогая, тяжёлая, расшитая золотом — никак не хотела ложиться красиво на плечах Жозефины. «Позвольте заметить, мадам, — сказал Рапп, — вы накинули шаль без вашей обычной элегантности». Жозефина рассмеялась и попросила уложить её на египетский манер: Рапп ведь служил с её мужем в Египте, он должен знать, как носят такие вещи на Востоке.
Пока генерал возился с кашемиром, Наполеон уже уехал. Его карета вылетела со двора и скрылась за площадью Карусель.
Эта шаль, этот каприз, эти несколько потерянных минут — спасут Жозефине жизнь. Но до взрыва оставалось ещё немного времени, и никто из тех, кто в тот вечер собирался в оперу, ещё об этом не знал.
Первый консул
Вечер 24 декабря 1800 года. Париж пахнет дымом каминов, жареными каштанами и надеждой на мирное Рождество. В Тюильри — привычная суета: шуршат шелка, звенят шпоры, слуги бегают по коридорам. Наполеон Бонапарт уже год как Первый консул Французской республики, и сегодня ему нужно появиться в театре. Там дают премьеру — ораторию Гайдна «Сотворение мира». Публике надо показать, что глава государства спокоен и уверен.
На деле он устал до такой степени, что мечтал остаться дома. Полиция предупреждала: готовится покушение, лучше не выезжать. Но не поехать — значит показать страх. А Наполеон умел бояться, но показывать этого не умел.
Дворец гудел. В гостиной собрались те, кто поедет в театр: Жозефина, её дочь Гортензия, сестра Наполеона Каролина Мюрат — на последнем месяце беременности — генералы Ланн и Бессьер, адъютант Лористон. Две кареты, кавалерийский эскорт. Парадный выезд — часть спектакля власти.
Наполеон не стал ждать, пока женщины соберутся. Сел в первую карету с генералами и велел ехать. Лошади рванули. Впереди — полчаса дороги до театра. Позади — Жозефина, которая всё ещё возилась со своей новой шалью.
Деталь, которую историки любят пересказывать: кучера первой кареты звали Сезар, и, по ряду свидетельств, он был в тот вечер изрядно пьян. Рождество — что поделать. Поэтому карета неслась быстрее, чем следовало. Эскорт, который должен был ехать впереди, не успел — и тащился позади, глотая пыль. Карета Первого консула летела по Парижу почти без охраны.
А сам Наполеон, по свидетельству мемуаристов, уснул. Он был настолько измотан работой, что, едва откинувшись на подушки кареты, провалился в сон. Ему снилась битва: грохот пушек, разрывы, переправа через Тальяменто — бой с австрийцами трёхлетней давности. Позже этот сон будет разбирать сам Зигмунд Фрейд: он назовёт его классическим примером того, как спящий мозг вплетает внешний звук в сюжет сновидения.
Звук, который вплёлся в сон Наполеона, был взрывом.
Но до него оставалось ещё несколько минут.
Тень Бретани
В сотнях километров от парижских огней, в сырой памяти Бретани, имя Наполеона звучало иначе — не как имя спасителя от хаоса, а как имя очередного парижского самозванца, который занял чужое место.
Жорж Кадудаль, бывший вождь шуанов, давно жил как человек без страны. Крупный, широкоплечий, с тяжёлым подбородком — он привык командовать людьми, которые держали в руках не перья, а мушкеты. Его армия была разбита Наполеоном ещё весной 1800-го. Амнистию Кадудаль отверг. Для него мир делился просто: есть Франция короля — и есть всё остальное. Всё остальное надо либо снести, либо подорвать.
В начале зимы к нему приходили люди с берегов Ла-Манша. Они не называли себя шпионами и не произносили вслух слово «Англия», но их морской запах и манера говорить о деньгах не оставляли сомнений. Британское правительство было готово финансировать хаос в Париже.
Кадудаль слушал, глядя в огонь. Наконец кивнул.
План был прост: уничтожить Наполеона физически. Не кинжалом — это уже пробовали в октябре, с «заговором кинжалов», и провалились. На этот раз удар должен быть таким, чтобы его услышал весь Париж. Кадудаль поручил дело двум офицерам-шуанам: Пьеру Робино де Сен-Режану и Жозефу Пико де Лимоэлану. Те привлекли третьего — Франсуа-Жозефа Карбона, коренастого бородача со шрамом на лбу, ветерана Вандейских войн, который умел обращаться с порохом.
Именно Карбон стал мастером того, что войдёт в историю под названием «адская машина».
Адская машина
Само это слово — machine infernale — было не новым. Так ещё в 1585 году назвали бочку-бомбу, которой итальянский инженер на испанской службе пытался взорвать осаждённый Антверпен. Двести с лишним лет спустя бретонские роялисты решили повторить приём — только не против крепостной стены, а против кареты на узкой парижской улице.
17 декабря Карбон купил у торговца зерном по имени Ламбаль телегу и старую кобылу. Заплатил двести франков. Назвался бродячим торговцем: мол, нужно отвезти бурый сахар в Бретань — обменять на ткань. Ламбаль не заподозрил ничего.
Телегу пригнали в арендованный сарай на улице Паради, недалеко от заставы Сен-Лазар. Пять дней трое мужчин работали за закрытыми ставнями. Большую винную бочку обвязали десятью железными обручами — прочными, как на пушечном лафете. Внутрь засыпали около девяноста килограммов пороха, переложив его острыми камнями и обломками железа. Каждый такой осколок завтра мог стать чьей-то судьбой.
Жозеф Пико де Лимоэлан. Один из троих заговорщиков, именно он впоследствии признавался, что чувствовал вину за гибель девочки, державшей лошадь у бочки.
Вечером 24 декабря, в сумерках, Лимоэлан и Карбон вывезли телегу из сарая и через весь город доставили к триумфальной арке Порт-Сен-Дени. Там, в заброшенном здании, загрузили бочку порохом. Затем повезли дальше — на улицу Сен-Никез, к северу от Тюильри.
Бочку замаскировали сеном, соломой и мешком овса. Телегу поставили так, чтобы она частично перегородила улицу — словно случайно сломалась. Обложили камнями и щебнем для правдоподобия. Когда «адская машина» была готова, оставалось решить последний вопрос: кто-то должен был стоять рядом с телегой, чтобы её не убрали.
Двенадцать су за место у бочки
Улица Сен-Никез — её, кстати, давно не существует, она была снесена при позднейших перестройках Парижа — была обычной, людной, живой. Здесь торговали, спорили о ценах, назначали встречи. 24 декабря улица жила ожиданием Рождества. Окна светились, из лавок тянуло теплом.
Именно здесь, у телеги с бочкой, Сен-Режан увидел четырнадцатилетнюю девочку. Её звали Марианна Пёзоль. Мать Марианны торговала свежими булками и зеленью неподалёку, на улице дю Бак.
— Подержишь лошадь? — спросил Сен-Режан. — Я заплачу.
Он дал ей двенадцать су. В мире Марианны это был просто заработок — на сладости, на ленту к празднику. В мире заговорщиков — последняя деталь машины.
План покушения выглядел так: Лимоэлан стоял на площади Карусель, откуда хорошо просматривался выезд из Тюильри. Увидев кавалерийский эскорт Наполеона, он должен был подать сигнал Сен-Режану. Тот поджигал фитиль — длинный, горевший несколько секунд — и уходил. Карета Первого консула оказывалась в ловушке: узкая улица, дома-стены по обеим сторонам, отражённая ударная волна.
На бумаге — идеально. В жизни — совсем иначе.
Пьяный кучер и спящий пассажир
Около восьми вечера карета Первого консула влетела на площадь Карусель — гораздо быстрее, чем ожидали заговорщики. Кучер Сезар гнал лошадей, кавалерийский эскорт отстал. Вместо торжественного кортежа с всадниками впереди по площади неслась одинокая карета с несколькими егерями.
Лимоэлан — тот, кто должен был подать сигнал, — запаниковал. Он не узнал карету без эскорта? Растерялся? Испугался? Источники расходятся. Факт один: он не подал знак вовремя. Сен-Режан потерял одну-две критические минуты.
Тем временем карета Наполеона уже въезжала на улицу Сен-Никез. Головной егерь увидел телегу, перегораживающую проезд. Рядом стояла фигура, похожая на водовоза. Егерь, решив, что это просто зазевавшийся горожанин, ударил его плашмя саблей и оттеснил прочь.
Этим «водовозом» был Сен-Режан.
Получив удар, он всё-таки бросился к бочке и зажёг фитиль. Но карета уже проскочила мимо.
Фитиль шипел. Несколько секунд. Вечность.
После взрыва «адской машины» 24 декабря 1800 года на улице воцарился хаос — это хорошо видно на гравюре, запечатлевшей неудавшееся покушение.
Внутри кареты спал Наполеон, которому снилась артиллерийская канонада на итальянской реке. Когда бочка взорвалась, грохот вплёлся в его сон — мозг на мгновение превратил настоящий взрыв в ещё одно попадание. Потом стёкла кареты вылетели, лошади шарахнулись, воздух ударил, как гигантская ладонь. Наполеон проснулся с криком — по одной из версий, он выкрикнул: «Нас подрывают!»
Но он был жив. Карета проскочила. Между ним и смертью встали: пьяный кучер, который гнал слишком быстро; шаль из Константинополя, задержавшая Жозефину; паника Лимоэлана; сабля безымянного егеря.
Позади всё исчезло в огне.
Двенадцать секунд ада
Взрыв раскрылся полной мощью. Девяносто килограммов пороха в железной оболочке — это не хлопок. Это стена огня, ударная волна и тысячи осколков, летящих во все стороны. Телега исчезла. Домам по обеим сторонам выбило окна, посекло фасады, сорвало балконы. Людей на улице — тех, кто просто шёл мимо, торговал, стоял у лавок — накрыло железом и камнями.
Марианна Пёзоль погибла мгновенно — вместе с лошадью, которую держала за повод.
Ей было четырнадцать лет. Она хотела заработать на сладости к Рождеству.
Вторая карета — с Жозефиной, Гортензией, беременной Каролиной Мюрат и генералом Раппом — только-только миновала ворота дворца, когда грохнуло. Стёкла вылетели, осколок порезал руку Гортензии. Каролина, на девятом месяце, получила такой шок, что впоследствии связывала с ним слабое здоровье сына Ашиля. Жозефина потеряла сознание.
Один из кавалеристов прискакал к их карете и крикнул: Первый консул жив, приказано ехать в театр.
Сам Сен-Режан тоже был ранен взрывом. Он позже скажет на допросе фразу, которая многое объясняет: «Порох оказался не таким качественным, как нужно. Взрыв запоздал на две-три секунды. Будь порох лучше — Первый консул был бы мёртв. Вина лежит на порохе, а не на исполнителе». Профессиональная гордость убийцы — деталь одновременно жуткая и говорящая.
Музыка после взрыва
Карета домчалась до Театра Республики и Искусств — именно так тогда назывался парижский оперный театр. Наполеон вышел, оглянулся. Над крышами вдалеке клубился дым.
Он поднялся по ступеням и вошёл в ложу. Через несколько минут генерал Рапп, прибывший со второй каретой, нашёл его там. Мемуары Раппа сохранили эту сцену в деталях: Наполеон сидел «спокойно и невозмутимо», разглядывая публику в театральный бинокль. Рядом уже был Фуше.
Увидев Раппа, Наполеон произнёс одно слово: «Жозефина?..» В этот момент она как раз входила. Наполеон не закончил вопрос. И добавил — совершенно хладнокровно: «Мерзавцы хотели меня взорвать. Принесите мне книгу оратории».
Зал встретил его стоя. Публика уже знала о взрыве — и видела, что Первый консул жив, цел и требует продолжать музыку. Оратория «Сотворение мира» началась с увертюры, которая так и называлась — «Изображение хаоса». Совпадение, которое невозможно было придумать. За стенами театра ещё были слышны крики, а внутри хор пел о том, как из тьмы и беспорядка рождается свет.
Жозефина вошла в ложу в слезах. Гортензия — с перевязанной рукой. Каролину ввели под руки.
Наполеон сидел неподвижно, слушая Гайдна.
Цена нескольких секунд
На улице Сен-Никез всю ночь горели факелы. Пожарные разбирали завалы, на носилках выносили раненых и мёртвых, полицейские записывали имена. Сколько всего погибло — источники расходятся до сих пор. Одни говорят о пяти жертвах и двадцати шести раненых. Другие — о дюжине погибших. Сайт napoleon.org приводит цифру в двадцать два человека. Точную статистику той ночи, вероятно, уже не установить.
Для власти важнее всего было одно: показать, что всё под контролем.
А вот дальше начинается самая интересная — и самая неприятная — часть истории.
Наполеон был в ярости. Но его гнев был направлен не туда, куда указывали факты. Он был глубоко потрясён и убеждён, что покушение — дело рук якобинцев, левых экстремистов, «пьющих кровь» врагов порядка. Именно с ними он ассоциировал террор: Сентябрьскую резню, гильотину, хаос.
На заседании Государственного совета он произнёс слова, которые дошли до нас в нескольких вариантах, но суть одна: «За такое чудовищное преступление нужна месть, подобная молнии. Кровь должна пролиться. Виновных нужно расстрелять — столько же, сколько было жертв».
Покушение на улице Сен-Никез — одно из первых в истории политических нападений с использованием бомбы в густонаселённом городе. Его масштаб и жертвы среди мирных жителей шокировали Париж.
Министр полиции Жозеф Фуше пытался возражать. Он с самого начала указывал на роялистов — слишком явно тянулись нити в Бретань, слишком похожа была «адская машина» на работу шуанов. Фуше знал, что арестованные ранее якобинцы-«эксклюзивы» и их химик Шевалье к этому взрыву отношения не имели: бомба Шевалье была совсем другой конструкции.
Наполеон не слушал. Ему нужен был быстрый удар — не по настоящим виновникам, а по удобным.
В январе 1801 года сто тридцать якобинцев были высланы из Франции без суда. Несколько человек казнены. Обществу показали: власть отвечает ударом на удар. Что удар пришёлся по невиновным — было вопросом второстепенным.
Охота на призраков и настоящие следы
Фуше не сдался. Он был не просто чиновник — он был профессионал с чутьём и амбициями. Пока одни составляли расстрельные списки, его люди работали на месте взрыва так, как сегодня работали бы криминалисты.
Полицейский префект Дюбуа организовал сбор улик: осколки телеги, остатки железных обручей, подковы мёртвой лошади. Людей Фуше разослали по всем парижским торговцам лошадьми и телегами.
Через пятнадцать дней после взрыва — 8 января 1801 года — след привёл к Ламбалю, тому самому торговцу зерном. Он узнал свою телегу по обломкам. А кузнец опознал подковы кобылы, которую ковал для покупателя. Описание покупателя совпало: коренастый, со шрамом на лбу.
Карбон.
Арестованный, он не выдержал давления и начал давать показания. Из них потянулась вся сеть: Сен-Режан, Лимоэлан, Кадудаль. Роялистское подполье, финансируемое из Лондона.
Фуше принёс Наполеону неопровержимые доказательства: взрыв устроили не якобинцы, а шуаны. Он даже сравнил конструкцию бомбы Шевалье с «адской машиной» — они были совершенно разными. Факты были очевидны.
Но колесо репрессий против якобинцев уже крутилось. Остановить его значило признать, что власть ошиблась. А власть, которая публично признаёт ошибки, казалась тогда — да и сейчас, честно говоря, — чем-то немыслимым.
Суд, эшафот и далёкий континент
Весна 1801 года принесла Парижу другие картины — не взрывов, а казней.
25 января арестовали Сен-Режана. 20 апреля — он и Карбон были гильотинированы на площади Грёв, том самом месте, где в 1757 году казнили Дамьена за покушение на Людовика XV. Символика была намеренной: покушение на правителя — особое преступление, особое наказание, особое место.
Лимоэлан успел исчезнуть. Его следы уведут за океан — в Америку, где он проживёт совершенно другую жизнь. Он примет сан священника в 1812 году, возьмёт имя Жозеф Пьер Пико де Кориверьер и будет служить мессы в Чарлстоне, Южная Каролина, до самой смерти в 1826-м.
Известно, что Лимоэлан до конца жизни испытывал чувство вины за гибель Марианны Пёзоль. Той самой девочки, которой дали двенадцать су, чтобы она подержала лошадь у бочки. Он знал, что ребёнок, стоящий ближе всех к бомбе, обречён. И всё равно это сделал.
Кадудаль бежал в Англию, где получил убежище и деньги. Но ненависть — плохой советчик. В 1804 году он вернётся во Францию с новым заговором и закончит так же, как его люди тремя годами раньше — на эшафоте. Он откажется просить у Наполеона пощады и пойдёт на казнь первым из двенадцати осуждённых.
История медленно дожёвывала каждого, кто хотел взорвать её одним ударом.
Рождение нового страха
Покушение 24 декабря стало для Франции чем-то большим, чем очередной заговор. Историки называют его одним из первых актов политического террора нового типа — когда бомба взрывается не на поле боя, а в густонаселённом городе, среди людей, не имеющих отношения к конфликту.
Наполеон извлёк из этого максимум. Взрыв дал ему право расширить полномочия полиции, усилить надзор, закрутить гайки там, где ещё вчера приходилось оглядываться на лозунги о свободе. Страна, напуганная «адской машиной», легче соглашалась на сильную руку. Людям было важнее, чтобы больше не взрывались улицы, чем то, кто подписывает приказы о ссылках.
В каком-то смысле в ту ночь на улице Сен-Никез окреп не только новый тип террора, но и новый тип ответа на террор — власть, которая отвечает на страх ещё большим страхом, но уже государственным.
Спустя четыре года маленький корсиканский генерал, который когда-то проскочил мимо бочки с порохом благодаря пьяному кучеру и кашемировой шали, возложит на свою голову императорскую корону. И в длинной цепочке причин и следствий одно звено будет светиться особенно ярко: вспышка огня в канун Рождества и несколько секунд, которые не успел догнать фитиль.
Площадь Карусель, через которую в 1800 году проезжала карета Наполеона по пути на концерт, спустя несколько лет украсила триумфальная арка (около 1808 года), воздвигнутая в честь его военных побед.
Кто победил в ту ночь?
Если спросить статистика, он скажет: заговор провалился. Цель осталась жива, исполнители казнены или в бегах, главная задача не выполнена.
Если спросить романтика-роялиста тех лет, он ответил бы иначе: «Мы показали, что Бонапарт смертен. Мы заставили его защищаться».
Но история смотрит шире.
Покушение, которое должно было уничтожить Наполеона, сделало его сильнее. Оно подарило ему образ человека, который выходит из кареты после взрыва, поднимается в ложу и хладнокровно просит принести либретто оратории. Дало повод расправиться сразу с двумя группами врагов — и с теми, кто действительно взрывал, и с теми, кого просто назначили виноватыми. Позволило выстроить систему контроля, которая куда надёжнее любой бочки с порохом умела ломать человеческие судьбы.
А самый горький вопрос этой истории — не в том, почему фитиль прогорел на три секунды дольше. И не в том, зачем кучер так напился в Сочельник. А в том, что стоит за формулой «жертвы среди мирного населения» — формулой, которая с тех пор будет повторяться в истории снова и снова.
В ту ночь погибли люди, у которых не было ни великой цели, ни заговоров, ни планов. Четырнадцатилетняя Марианна Пёзоль хотела заработать на сладости к Рождеству. Лавочники хотели закрыть лавки и пойти домой. Прохожие просто шли мимо.
Наполеон продолжил путь. Марианна — нет.
Вопрос, чья история важнее, до сих пор остаётся открытым. Как и вопрос о том, стоит ли быть на стороне тех, кто верит в силу одного удара, — или тех, кто видит, как из одного взрыва рождается долгий и тихий страх, делающий власть только крепче.
Если я где-то ошибся — поправляйте, только с источником: так интереснее.