— Галька, ты что, совсем тупая? Я тебе по-русски говорю — мама завтра приезжает!
Борис стоял посреди гостиной, упёрши руки в бока. Его массивная фигура словно заполнила всё пространство комнаты. Галя сидела на диване, уткнувшись в телефон — просматривала вакансии на сайте по трудоустройству. Заявление на развод лежало в её сумочке, аккуратно сложенное вчетверо. Завтра утром она планировала зайти в суд. Но Борис об этом не знал.
— Слышишь меня вообще? — он щёлкнул пальцами перед её лицом. — Приготовь маме её любимый пирог к завтрашнему дню!
Галя медленно подняла глаза. Восемь лет назад она влюбилась в этого мужчину как девчонка — без оглядки, без расчёта. Тогда он был другим. Или она просто не хотела видеть?
— Борь, я устала, — тихо сказала она. — Может, купим готовый?
— Купим? — он присел на корточки, заглянул ей в глаза с показным удивлением. — Моей маме? Магазинную дрянь? Ты вообще соображаешь, что несёшь?
Галя отложила телефон. В груди что-то сжалось, но она заставила себя дышать ровно. Не сейчас. Не надо скандала сейчас.
— Хорошо, — кивнула она. — Какой пирог?
— С творогом и изюмом, как всегда, — Борис выпрямился, довольный. — И чтоб к обеду готов был. Мама не любит ждать.
Он ушёл к себе в кабинет, хлопнув дверью. Галя осталась сидеть, глядя в пустоту. Любовь Николаевна. Её свекровь. Женщина, которая за восемь лет ни разу не назвала её по имени — только «девочка», «милая» или «твоя жена» в разговорах с сыном. Женщина, которая проверяла пыль на книжных полках и всегда находила её. Которая переставляла мебель в их квартире, потому что «так правильнее». И Борис никогда не возражал.
Телефон завибрировал. Сообщение от тёти Маши: «Галочка, как дела? Давно не звонила. Приезжай в субботу, поговорим».
Тётя Маша. Единственная родственница, с которой можно было говорить обо всём. Галя быстро набрала ответ: «Приеду. Есть что рассказать».
Утро началось с похода на рынок. Галя специально выбрала тот, что подальше — на окраине города, возле старого автовокзала. Там продавали настоящий творог, не магазинный. Любовь Николаевна сразу бы раскусила подделку.
Рынок гудел, пах свежей выпечкой и морозом. Январское солнце било в глаза, отражаясь от витрин. Галя шла между рядами, выбирая продукты, и думала о своём. Когда именно всё пошло не так? Когда Борис перестал спрашивать, как у неё дела? Когда начал общаться приказами?
— Галька? — чей-то голос вырвал её из размышлений.
Она обернулась. Лиза. Соседка с пятого этажа. Высокая, всегда при макияже, с этой её привычкой совать нос в чужие дела.
— О, привет, — Галя натянуто улыбнулась.
— На рынок за продуктами? — Лиза придирчиво оглядела её пакеты. — Гости будут?
— Свекровь приезжает.
— А-а-а, Любовь Николаевна! — Лиза закатила глаза. — Ну ты держись. Она же у тебя та ещё штучка, я слышала от других соседей. Помню, как в прошлый раз приезжала, так у вас до полуночи шум стоял. Она вроде про ремонт что-то орала?
Галя почувствовала, как краснеют щёки. Да, был такой случай. Любовь Николаевна устроила скандал из-за цвета обоев в спальне. Кричала, что он «вульгарный» и «дешёвый». Борис, конечно, встал на сторону матери.
— Ну, бывает, — сухо ответила Галя.
— Слушай, а ты как вообще? — Лиза наклонилась ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — А то вид у тебя какой-то... Не знаю даже. Замученный, что ли?
— Всё нормально, — отрезала Галя. — Мне пора. Пирог печь надо.
Она развернулась и быстро пошла к выходу, чувствуя на себе любопытный взгляд Лизы. Вот же язык у неё. Теперь пол дома будет обсуждать, что у Гали «вид замученный».
Дома Галя высыпала творог в миску, добавила яйца, сахар, изюм. Руки двигались автоматически — она пекла этот пирог столько раз, что могла делать это с закрытыми глазами. Борис сидел в кабинете, разговаривал по телефону с кем-то из партнёров. Его голос доносился сквозь стену — уверенный, напористый. Совсем не такой, каким он говорил с ней.
Тесто поднималось в форме. Галя села за стол, достала из сумочки то самое заявление. Развернула, перечитала. «Прошу расторгнуть брак...» Сухие казённые слова. А за ними — восемь лет жизни. Восемь лет, из которых последние три она чувствовала себя прислугой в собственном доме.
Звонок в дверь. Галя вздрогнула, быстро спрятала бумагу обратно.
— Галюнь, открой! — раздался знакомый голос.
Тётя Маша. Что она здесь делает?
Галя открыла дверь. На пороге стояла её тётя — маленькая, энергичная женщина с острым взглядом и вечной сигаретой в руках. Правда, сейчас сигареты не было.
— Бросила курить, — пояснила тётя Маша, проходя в квартиру. — Третий день держусь. Ты написала «есть что рассказать», я подумала — чего ждать субботы? Приехала. Что случилось?
— Тёть Маш, сейчас не лучшее время, — забормотала Галя. — Борис дома, свекровь завтра приезжает, я пирог пеку...
— Тем более, — тётя Маша прошла на кухню, огляделась. — Значит, так. Рассказывай быстро, пока твой муженёк в кабинете сидит.
Галя опустилась на стул. И вдруг всё, что копилось внутри, прорвалось наружу. Она рассказала про приказы вместо просьб. Про то, как Борис перестал интересоваться её жизнью. Про Любовь Николаевну, которая превращала каждый её визит в экзамен. Про то, как она подала на развод.
Тётя Маша слушала молча. Потом кивнула:
— Правильно сделала. Только вот что я тебе скажу, Галюня. Этого типа и его мамашу просто так не проведёшь. Они тебя так просто не отпустят — особенно Любовь Николаевна. Она же тебя восемь лет дрессировала, как собачку. Ей терять свою власть над вами обоими не захочется.
— Я знаю, — прошептала Галя. — Но я больше не могу.
— И не надо, — тётя Маша накрыла её руку своей. — Только готовься к войне. Потому что такие, как они, сдаваться не умеют.
Тётя Маша ушла через полчаса, оставив Галю наедине с пирогом и тревожными мыслями. Пирог поднялся идеально — золотистая корочка, аромат ванили и творога разносился по всей квартире. Галя вытащила форму из духовки и поставила остывать на подоконник.
— Пахнет вкусно, — Борис вышел из кабинета, потянулся. — Мама будет довольна.
Он даже не поблагодарил. Просто констатировал факт, как будто Галя была наёмной кухаркой.
— Боря, мне нужно с тобой поговорить, — она обернулась к нему.
— Потом, — он махнул рукой. — Мне ещё звонки делать. И вообще, завтра поговорим, когда мама приедет. Она тоже должна участвовать в семейных вопросах.
Галя застыла. «Мама должна участвовать в семейных вопросах». Их семейных вопросах. Вот оно — квинтэссенция всего их брака в одной фразе.
Любовь Николаевна приехала ровно в одиннадцать утра. Галя услышала голоса в прихожей — Борис встречал мать, помогал снять пальто. Она стояла у плиты, грея чайник, и пыталась успокоить дрожь в руках.
— Где моя невестка? — раздался звонкий голос свекрови.
Любовь Николаевна вплыла на кухню. Высокая, статная, с идеальной укладкой и пронзительными серыми глазами. На ней был строгий костюм, на шее — жемчужные бусы. В шестьдесят пять она выглядела на пятьдесят и знала себе цену.
— Здравствуйте, — Галя выдавила улыбку.
— Девочка, — свекровь окинула её оценивающим взглядом. — Что-то ты бледная. Не заболела? Боречка, ты следишь, чтобы жена твоя витамины пила?
— Мам, всё нормально, — Борис устроился за столом. — Галя пирог испекла, твой любимый.
Любовь Николаевна подошла к подоконнику, где остывал пирог. Взяла нож, отрезала кусочек, попробовала. Жевала медленно, задумчиво. Галя ждала вердикта, чувствуя, как напрягаются плечи.
— М-да, — протянула свекровь. — Творог суховат. И изюма многовато. Но в целом съедобно.
«Съедобно». Галя четыре часа провела на рынке и у плиты, и всё, что она получила — «съедобно».
— Галя старалась, — неожиданно заступился Борис.
— Старание — это хорошо, — кивнула Любовь Николаевна, садясь за стол. — Но мастерство приходит с опытом. Вот я в твои годы, девочка, уже три семьи кормила — мужа, детей и свекровь свою. И никто никогда не жаловался.
Галя разлила чай. Села напротив. Борис о чём-то говорил с матерью — обсуждали какого-то общего знакомого. Галя не слушала. Она смотрела на них двоих и понимала: так будет всегда. Любовь Николаевна никогда не уступит позиции. Борис никогда не встанет на сторону жены против матери. Это порочный круг, из которого только один выход.
— ...и вообще, я тут подумала, — свекровь повернулась к Гале. — Может, вам пора уже о детях задуматься? Восемь лет женаты, а толку никакого. Мне бы внуков понянчить.
Вот оно. Галя ждала этого разговора.
— Любовь Николаевна, это наше личное дело, — тихо, но твёрдо сказала она.
— Личное? — свекровь вскинула брови. — Милая девочка, когда ты выходила замуж за моего сына, ты стала частью нашей семьи. А в нашей семье нет «личных» дел. Мы всё решаем вместе.
— Мам права, — поддержал Борис. — Давай обсудим этот вопрос серьёзно.
Галя медленно поставила чашку на стол. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Надо сказать сейчас.
— Я подала на развод, — произнесла она чётко.
Повисла пауза. Борис уставился на неё с открытым ртом. Любовь Николаевна застыла с куском пирога на вилке.
— Что? — переспросил Борис.
— Я подала заявление в суд три дня назад, — повторила Галя. Странно, но голос её звучал спокойно. — Наш брак окончен.
— Ты шутишь, — Борис попытался засмеяться, но получилось как-то натужно. — Галь, прекрати. Это не смешно.
— Я не шучу.
Любовь Николаевна опустила вилку. Лицо её побелело, потом налилось краской.
— Как ты посмела! — её голос задрожал от ярости. — Как ты вообще посмела принимать такие решения без нас?
— Это моя жизнь, — Галя встала из-за стола. — И я имею право распоряжаться ей сама.
— Твоя жизнь? — Борис тоже вскочил. — А как же я? Мы восемь лет вместе! Восемь лет!
— Восемь лет я была тенью в собственном доме, — ответила Галя. — Восемь лет меня не слышали. Не видели. Я устала, Боря. Я больше не могу.
— Садись, — Любовь Николаевна указала на стул. — Немедленно садись и прекрати этот цирк. Сейчас мы всё обсудим по-взрослому.
— Нет, — Галя покачала головой. — Ничего обсуждать не будем. Решение принято.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. Борис преградил ей путь.
— Куда ты собралась?
— К тёте Маше. Поживу у неё, пока всё не решится.
— Ты никуда не пойдёшь! — он схватил её за руку.
Галя высвободилась. Посмотрела ему в глаза — впервые за много лет не отводя взгляд.
— Отпусти.
— Боречка, — вмешалась Любовь Николаевна. — Не надо. Пусть идёт. Остынет, подумает, вернётся. Они все так делают — устраивают истерики, а потом приползают обратно.
Эти слова были последней каплей. Галя прошла мимо Бориса в спальню, достала из шкафа небольшой чемодан, начала складывать вещи. Руки не дрожали. Голова была ясной. Она, наконец, делала то, что должна была сделать давным-давно.
Борис ворвался в спальню.
— Галька, ну хватит уже! Скажи, что тебе надо? Деньги? Машину новую? Поездку куда-нибудь?
Она остановилась, обернулась к нему.
— Мне нужно, чтобы меня уважали. Чтобы со мной считались. Чтобы я была человеком, а не прислугой. Ты можешь мне это дать?
Борис открыл рот. Закрыл. Молчал.
— Вот именно, — Галя застегнула чемодан.
Галя вышла из подъезда с чемоданом в руке. Морозный воздух обжёг лицо, и она вдохнула полной грудью. Свободно. Впервые за долгое время — по-настоящему свободно.
На улице её поджидала Лиза. Конечно. Соседка курила у подъезда, делая вид, что просто вышла подышать.
— Галь, ты чего? — она тут же подскочила. — Что случилось?
— Всё хорошо, — Галя прошла мимо.
— Да брось! С чемоданом среди бела дня — и всё хорошо? Вы там что, поругались? Я слышала крик...
— Лиза, прости, но это не твоё дело.
Галя поймала такси и уехала, не оглядываясь. К обеду она уже сидела на кухне у тёти Маши, пила крепкий чай с мятой и рассказывала обо всём, что произошло.
— Молодец, — тётя Маша похлопала её по плечу. — Я горжусь тобой. Знаешь, сколько женщин живут годами в таких отношениях и боятся уйти?
— Мне страшно, — призналась Галя. — Что будет дальше?
— А дальше будет жизнь, — улыбнулась тётя. — Твоя жизнь. Без приказов, без свекрови, без этого постоянного ощущения, что ты кому-то должна.
Через неделю Борис звонил каждый день. Сначала умолял вернуться, обещал измениться. Потом начал угрожать — мол, останешься ни с чем, квартира записана на него. Галя слушала и спокойно отвечала: «Хорошо, Боря. Как скажешь». И сбрасывала.
Любовь Николаевна тоже не молчала. Она появилась у тёти Маши через три дня после ухода Гали. Позвонила в дверь, встала на пороге — всё такая же статная, неприступная.
— Мне нужно поговорить с невесткой, — заявила она.
— Галя тебе не невестка, — отрезала тётя Маша. — Скоро будет бывшая. И разговаривать с тобой она не хочет.
— Я не уйду, пока не выслушает меня!
Галя вышла в коридор. Посмотрела на свекровь — на эту женщину, которая столько лет держала их с Борисом в железных руках.
— Что вы хотите?
— Опомнись, девочка, — Любовь Николаевна сделала шаг вперёд. — Ты совершаешь ошибку. Борис — хороший муж, обеспечивает тебя, не пьёт, не гуляет. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь.
— Он меня не любит, — просто сказала Галя. — И не уважает. А я не хочу жить с человеком, для которого я просто удобное дополнение к его жизни.
— Любовь? — свекровь фыркнула. — Ты в каком веке живёшь? Любовь проходит. Остаётся семья, быт, привычка.
— Может, у вас и осталось, — Галя покачала головой. — А я хочу другого.
— Пожалеешь, — Любовь Николаевна развернулась к выходу. — Ещё приползёшь обратно. И тогда посмотрим, примем ли мы тебя.
— Не приползу, — тихо ответила Галя. — Обещаю.
Дверь захлопнулась. Тётя Маша обняла её за плечи.
— Ну вот и всё. Теперь точно всё.
Прошёл месяц
Галя устроилась на работу в небольшое рекламное агентство — дизайнером. Давняя мечта, о которой она забыла, выйдя замуж. Борис считал это «баловством», говорил, что его жена должна заниматься домом, а не «этими картинками».
Она сняла маленькую квартиру на окраине. Студию с большим окном и видом на парк. По вечерам сидела с ноутбуком, рисовала макеты, пила кофе и слушала музыку. И впервые за много лет чувствовала себя собой.
Развод оформили быстро — Борис не стал препятствовать. Может, понял, что терять уже нечего. А может, мать убедила его, что такая жена ему не нужна.
В день, когда Галя получила на руки свидетельство о расторжении брака, она зашла в кондитерскую. Купила маленький пирог с творогом и изюмом. Принесла домой, поставила на стол.
И выбросила в мусорное ведро, не попробовав ни кусочка.
Потому что теперь она пекла только то, что хотела сама. И жила только так, как хотела сама.
Наконец-то.