— Рот закрой, здесь мама говорит! — рявкнул муж так, что чайная ложка в моей руке звякнула о блюдце.
Я замерла. За столом воцарилась тяжелая пауза. Свекровь, Раиса Андреевна, победно оправила воротник блузки, словно получила медаль за боевые заслуги.
— Вот видишь, Виталик, — елейным тоном продолжила она, игнорируя мое присутствие. — Я же говорила, что у Марины с нервами не всё в порядке. Я ей про то, что детям вредно столько сладкого, а она мне перечит. В нашей семье старших уважали, а не огрызались.
Я медленно перевела взгляд на мужа. Мы прожили двенадцать лет. Я знала каждую его родинку, каждую привычку. Но сейчас передо мной сидел чужой человек.
— Виталий, — я старалась говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я просто сказала, что один кусочек торта — это нормально. Не нужно устраивать показательную порку при детях.
— Ты опять? — муж с грохотом опустил ладонь на столешницу. — Тебе русским языком сказано: молчи и слушай. Мать жизнь прожила, она лучше знает. А ты детей распустила, сама ходишь вечно недовольная. Если тебе что-то не нравится — дверь там.
Он махнул рукой в сторону прихожей. Дети, семилетний Пашка и пятилетняя Анюта, вжались в диван, испуганно переводя взгляд с отца на бабку. Раиса Андреевна демонстративно закатила глаза и принялась намазывать масло на хлеб, всем своим видом показывая, что воспитательная беседа окончена и виновные наказаны.
Я поняла: это не просто ссора. Это финал.
Я молча встала.
— Куда собралась? — крикнул в спину Виталий. — Посуду кто мыть будет?
Я прошла в детскую, достала дорожную сумку.
— Паша, Аня, быстро одеваемся. Игрушки не берем, только кофты и ботинки. Мы едем к дедушке.
— Мам, а папа ругаться будет? — шепотом спросил сын, натягивая толстовку.
— Не будет, — твердо ответила я. — Больше не будет.
Мы вышли в прихожую. Виталий выскочил из кухни, перегородил дорогу. От него пахло дорогим коньяком и раздражением.
— Ты что, пугать меня вздумала? Спектакль решила устроить? Давай, вали! Только учти: выйдешь за порог — назад не пущу. Будешь на коленях умолять — не открою. И денег не дам, так и знай.
— Ключи на тумбочке, — сухо сказала я, открывая замок. — Прощай, Виталик.
Свекровь даже не вышла. Ей было важнее доесть бутерброд с чувством собственной правоты.
Дорога до деревни заняла пару часов. Сумерки сгущались, фары выхватывали из темноты стволы берез. Дети уснули на заднем сиденье, а я крепче сжимала руль, запрещая себе реветь. Не сейчас. Потом.
Родительский дом встретил нас запахом дымка и жареной картошки с грибами. Мама, увидев нас на пороге с одной сумкой, всплеснула руками, но лишних вопросов задавать не стала — сразу увела внуков умываться и кормить.
Отец, Николай Иванович, сидел в своем любимом кресле и чинил старый радиоприемник. Он снял очки, внимательно посмотрел на меня.
— Садись, дочь. Рассказывай.
Я рассказала. Без прикрас, без эмоций. Про "рот закрой", про постоянные упреки, про то, как муж превратился из идеального кавалера в послушного сына своей властной матери, забыв, что он еще и отец.
Отец слушал, не перебивая. Только скулы у него ходили ходуном, да вены на натруженных руках вздулись.
— Значит, выгнал? — глухо спросил он.
— Сказал, дверь там.
— Понятно.
Утром меня разбудил настойчивый автомобильный сигнал. Я выглянула в окно: у ворот стоял внедорожник мужа. Виталий, видимо, протрезвел, осознал, что обслуживающий персонал исчез, и приехал возвращать "имущество".
Я накинула куртку и вышла на крыльцо. Отец уже был во дворе. Он спокойно сметал листву с дорожки метлой на длинном, увесистом черенке.
Виталий барабанил кулаком по калитке.
— Марина! Выходи! Хватит дурью маяться! — орал он. — Мне на работу завтра! Детей собирай, погуляли и хватит!
Отец подошел к воротам, неторопливо отодвинул засов. Виталий шагнул было внутрь, по-хозяйски уверенный, но уперся взглядом в моего отца. Мой папа всю жизнь проработал механиком в автобазе, руки у него были тяжелые, а характер — прямой, как рельса.
— Здрасьте, Николай Иваныч, — сбавил обороты муж, но наглость в глазах осталась. — Маринку позовите. Нам ехать пора. Мама там с давлением лежит из-за ее выходок.
— А ты не торопись, зятек, — отец опирался на метлу, как на посох. — Марина никуда не поедет. И дети тоже.
— Это как не поедет? Она моя жена! — Виталий попытался обойти отца, но тот лишь слегка качнул плечом, преграждая путь. — Вы не имеете права! Это киднеппинг! Я полицию вызову!
— Вызывай, — спокойно кивнул отец. — А пока они едут, я тебе кое-что скажу. Я вчера брату позвонил, дяде Мише, знаешь такого? Он у нас адвокат известный в районе. Мы с Мариной уже все обсудили. Заявление в суд на развод и на определение места жительства детей готово. Завтра утром подаем. Так что жены у тебя больше нет.
Лицо Виталия пошло красными пятнами.
— Какой суд? Вы что, старики, совсем из ума выжили? Кому она нужна с двумя детьми? Да она через неделю приползет денег просить! Сама прибежит!
Отец шагнул к нему вплотную.
— Рот закрой, — произнес он тихо, но так весомо, что даже вороны на березе замолчали. — Здесь мужчина говорит. Еще раз голос на дочь повысишь или к дому подойдешь — я с тобой по-другому разговаривать буду. По-мужски. Я тебя, сопляка, насквозь вижу. С мамой он смелый воевать, а как ответ держать — так в кусты?
Виталий хотел что-то ответить, но посмотрел на тяжелый черенок в руках отца, на его спокойный, тяжелый взгляд и осекся. Вся его настойчивость слетела, как шелуха. Он понял, что здесь мамины истерики не работают.
— Вы пожалеете, — прошипел он, пятясь к машине. — Ни копейки алиментов не получите! Я справку сделаю, что безработный!
— Езжай, — отец сплюнул на землю. — Езжай к маме, жалуйся. А мы уж как-нибудь без твоих копеек проживем. Руки есть, голова на месте. Не пропадем.
Виталий прыгнул в машину, резко развернулся, подняв столб пыли, и умчался прочь.
Отец закрыл ворота, проверил засов и повернулся ко мне.
— Ну, чего стоишь, дочь? — уголки его глаз тронула улыбка. — Пошли завтракать. Мать там оладьи напекла. А с этим... разберемся. Главное, что ты дома.