Над сонным Рыбоградом, в котором даже чайки кричали с ленивой хрипотцой, опускались лиловые сумерки. В переулке Морского Конька, где брусчатка помнила ещё царские пролётки, а коты имели наглые морды размером с хороший арбуз, в доме номер восемь загорелся уютный оранжевый свет под абажуром.
В этом доме с высокими потолками и скрипучим паркетом проживала чета, чьи профессии вызывали у местных почтение, смешанное с благоговейным ужасом. Соломон Яковлевич (для своих — просто Моня) был реставратором старинных механических автоматов и музыкальных шкатулок. Он мог заставить танцевать балерину, которая заржавела ещё при Керенском, и обладал пинцетами такой тонкости, что ими можно было выщипать совесть у чиновника, будь она материальной.
Его супруга, Берта Израилевна, трудилась на ниве ментального здоровья братьев наших меньших. Она была дипломированным зоопсихологом, специализирующимся на депрессиях у крупных попугаев и тревожных расстройствах у игуан.
В тот вечер Моня сидел за столом, водрузив на нос лупу-окуляр, и ковырялся во внутренностях бронзового турка, который отказывался курить механическую трубку. Берта же, величественная, как фрегат в гавани, раскладывала пасьянс «Могила Наполеона» и задумчиво грызла карандаш.
— Моня, радость моя, отвлекись от этого турка, он всё равно не скажет тебе ничего нового за жизнь, — начала Берта, не отрывая взгляда от карт. — А ШО у тебя завтра в планах?
Соломон Яковлевич вздрогнул. Его тонкая душевная организация, настроенная на тиканье шестерёнок, почуяла подвох. Он медленно снял окуляр и посмотрел на супругу с той осторожностью, с какой сапёр смотрит на незнакомый проводок.
— Ой, Берточка, симфония моя, та всё ж таки зависит от массы факторов! — начал он издалека, пытаясь напустить туману. — Как я посплю ночью, не будут ли мне сниться кошмары за налоговую, как я встану утром — с левой ноги или, не дай Б-г, с обеих сразу. Какая будет погода, какое у меня будет настроение... Ну и там всякие разные разности. Звёзды, опять же, магнитные бури, курс доллара к шекелю...
Берта отложила карты. Её взгляд стал плотным и осязаемым.
— ПОНЯТНО, — веско произнесла она. — Значит, слушай сюда, мой дорогой механик. Мине твои «всякие разности» очень важны, я их уважаю, как родную маму. НО. Если дождя, шоб он был здоров, завтра не будет, ты берёшь СПИСОК и чешешь на Центральный базар. А если дождь таки соизволит полить нашу грешную землю, то ты берёшь СПИСОК и идёшь на тот же базар, но под зонтиком.
Моня трагически воздел руки к потолку, где в лепнине застряла пробка от шампанского с позапрошлого Нового года.
— Берта! Побойся Б-га! Так если будет дождь, я же смогу только одну торбу нести! — воскликнул он, включая весь свой артистизм. — Потому что одна рука, заметьте, ОДНА, будет занята зонтиком! Я же не Шива многорукий, шоб держать и зонт, и авоськи, и ещё делать тебе приятное лицо! А у тебя СПИСОК, обычно, такой, шо его на две торбы мало, там нужен грузовой контейнер!
— ПРАВИЛЬНО мыслишь, — кивнула Берта, и в её голосе зазвенела сталь, обёрнутая в бархат. — Значит, сходишь на базар два раза. Под дождичком гулять — это ж чистый цимес, только для здоровья польза, вентиляция лёгких и увлажнение кожи лица.
— А если будет сильный дождь? Ливень? Потоп? — Моня начал паниковать. — Я же промокну до нитки! Мой радикулит скажет мне «здравствуйте», я заболею, слягу... и, таки да, помру во цвете лет, не дочинив турка! Ты этого хочешь? Шоб я оставил тебя безутешной вдовой с недокуренной трубкой?
— И не надейся, — отрезала Берта. — Я тебя вылечу. У меня игуана Яша вчера от хандры избавилась, а уж тебя, симулянта, я на ноги поставлю в два счёта. Клизмы с ромашкой творят чудеса, Соломон.
При упоминании клизмы Моня сглотнул. Он знал: Берта слов на ветер не бросает. Её методы терапии были гуманны, но неотвратимы, как приход зимы.
— Может, я всё-таки останусь дома?.. — жалобно протянул он, пуская в ход последний козырь — взгляд побитого спаниеля. — Ну, если дождь... В такую погоду хороший хозяин собаку не выгонит, а ты мужа гонишь.
— КОНЕЧНО, останешься! — неожиданно легко согласилась Берта, и её лицо озарила хищная улыбка. — Какой базар, о чём речь! На Центральный пойдёт Жора-Мухомор за двадцатку.
Моня напрягся. Жора-Мухомор, их сосед снизу, был личностью колоритной. Он называл себя «фрилансером широкого профиля», но на деле занимался всем подряд: от перепродажи сушёных бычков до настройки роялей топором. Жора был весел, нахален и любил деньги больше, чем родную тётю из Хайфы.
— А ты, раз уж остаёшься дома, будешь делать ремонт... — продолжила Берта, указывая наманикюренным пальцем в угол комнаты. — Вон... обои в коридоре тебя ждут — грустят, уже почти отвалились от горя, спрашивают: «Где же наш Моня? Мы за ним так соскучились, шо аж клей прокис!»
Аргумент был убийственным. Обои в коридоре действительно напоминали карту древнего мира после землетрясения. Моня обещал их переклеить ещё тогда, когда доллар стоил смешные деньги.
— Берта... — прошептал он. — Ты хочешь сказать, шо альтернатива этому мокрому делу на улице — это клейстер, стремянка и вот этот весь ГЕМОР?
— Именно, душа моя.
— Может, я тогда на базар, а Жора на обои? — с надеждой предложил Моня. — У Жоры руки, конечно, растут из тазобедренного сустава, но клеить он умеет. Вчера вон объявления на подъезде клеил — насмерть!
— Жора на обои за двадцатку не пойдёт, — покачала головой Берта, перетасовывая карты. — Жора знает себе цену. Тута нужен стольник, и не деревянный, а вполне себе весомый. Плюс он сожрёт весь твой холодец и выпьет мою настойку на кедровых орешках. Тебе это надо?
Моня схватился за голову. Потеря холодца и настойки была страшнее дождя.
— Берточка, а ШО делать? — возопил он. — Куда бедному еврею податься?
— Как шо! — удивилась жена. — Спать хорошо ночью, не вертеться, как уж на сковородке. Встать утром с хорошим настроением, выпить кофэ, посмотреть на мир с улыбкой и сделать приличный базар, как нормальные люди. Рыбка сама себя не выберет, Моня. Синенькие сами в сумку не прыгнут.
— А если дождь? — упрямо повторил Моня, глядя в тёмное окно.
— А если ДОЖДЬ, то базар меняем на ремонт, — с железобетонным спокойствием отчеканила Берта. — И не смотри на меня так, будто я тебе предлагаю продать почку.
— То есть просто так... отдохнуть, полежать с книжечкой, почесать пузо мне не удастся? — уточнил Моня, понимая всю глубину своего падения. — Никакой лафы? Никакого релакса?
— Моня! — Берта величественно поднялась из-за стола и подошла к мужу, положив руки ему на плечи. — Смена работы — это уже ОТДЫХ. Ты всю неделю крутишь гайки своим куклам, у тебя глаза уже в кучку. А тут — размах, кисть, клей! Или прогулка, свежий воздух, торговля, азарт! Это же праздник какой-то, а не жизнь!
Соломон тяжело вздохнул. Крыть было нечем. В их семье демократия была специфической: народ (Моня) имел право голоса, но правительство (Берта) имело право вето и сковородку.
*
Утро выдалось странным. Небо над Рыбоградом затянуло серой хмарью, которая не могла решить: пролиться ливнем или разойтись миром. В воздухе висела влажная взвесь.
Моня открыл один глаз. Часы на стене — старинные, с кукушкой, которая вместо «ку-ку» хрипела что-то похожее на «ой-вей», — показывали семь утра.
На кухне уже гремела посудой Берта. Запах свежих сырников щекотал ноздри и призывал к капитуляции.
Моня вышел на кухню, шаркая тапками.
— Шалом на вашу голову, — буркнул он. — Ну и шо там небесная канцелярия нам приготовила?
— А, проснулся, труженик! — Берта ловко перевернула румяный сырник. — Ситуация пограничная. Вроде не льёт, но капает. Вроде капает, но не льёт.
— Это знак, — авторитетно заявил Моня. — Это знак, шо надо лечь обратно и переждать этот катаклизм.
— ХВАТИТ ныть! — Берта поставила перед ним тарелку со сметаной. — Ешь, набирайся сил. Я тут подумала... Жора вчера заходил.
— И шо этот кровопийца хотел? Занять до получки?
— НЕТ. Он сказал, шо у него есть «маза» достать шикарные виниловые обои по цене бумаги для принтера. Какой-то склад ликвидируют.
Моня поперхнулся сырником.
— Ты это к чему клонишь?
— Я к тому, шо если ты сейчас быстренько, кабанчиком, метнёшься на базар, пока не ливануло, то по дороге назад можешь встретить Жору и забрать рулоны. А если не метнёшься — то мы идём клеить то старьё, что лежит на антресолях с девяносто восьмого года. Те жуткие, в цветочек.
Моня вспомнил обои в цветочек. Они вызывали у него эпилептический припадок одним своим видом.
— Где моя авоська?! — решительно воскликнул Моня, вскакивая со стула. — Берта, где СПИСОК? Не стой над душой, дай мне одеться! Я чувствую, шо сегодня на базаре будет шикарная кефаль, она мне приснилась!
— Вот это разговор не мальчика, но мужа, — удовлетворенно кивнула Берта, вручая ему лист бумаги, исписанный мелким почерком с двух сторон.
Моня вылетел из подъезда, как пробка из бутылки тёплого сидра. Воздух был влажным и пах морем, водорослями и жареными чебуреками.
На улице он нос к носу столкнулся с Жорой. Жора был одет в яркую гавайскую рубашку поверх тельняшки и жевал спичку.
— О, Соломон Яковлич! Моё почтение! Куда путь держим? — Жора расплылся в улыбке. — Вид у вас какой-то взъерошенный, как у той игуаны вашей супруги.
— Жора, не делай мне нервы, я иду на дело, — отмахнулся Моня. — Слышал, у тебя есть обои? Нормальные, а не тот «колхоз», шо в магазинах впаривают?
— Обижаете! — Жора прижал руку к сердцу. — Чистая Италия! Моющиеся! На них можно селёдку чистить — протёр тряпочкой, и как новые. Только для вас, по-соседски, почти даром.
— Итальянец ты наш доморощенный, — хмыкнул Моня. — Ладно, держи их в резерве. Если вернусь живым с базара — обсудим этот гешефт.
Путь до Центрального базара Моня проделал в рекордные сроки. Погода смилостивилась: тучи висели низко, пугали, но воду держали при себе.
Базар гудел, как потревоженный улей. Здесь была своя жизнь, свои законы и свой язык.
— Женщина, не трогайте эти помидоры, они лопнут от вашего взгляда! — кричал толстый продавец в фартуке. — Это же не помидоры, это кровь земли!
— Мужчина! Купите творожок! Свежий, как поцелуй первой любви! — зазывала молочница с румянцем во всю щеку.
Моня лавировал между рядами как опытный лоцман. Он торговался не ради экономии, а ради искусства.
— И сколько стоит эта несчастная курица, которая умерла своей смертью от старости? — спрашивал он, тыкая пальцем в синюю тушку.
— Шо вы такое говорите! — возмущалась продавщица. — Эта курочка ещё вчера бегала марафон и мечтала попасть к вам в суп! Она нежная, как ваша совесть! Триста рублей!
— Двести, и я заберу её, чтобы достойно похоронить в бульоне! — парировал Моня.
В рыбном ряду он встретил тётю Соню, легендарную личность, которая торговала рыбой ещё тогда, когда Моня ходил пешком под стол.
— Моня! Глаза б мои тебя не видели, но сердце радуется! — пробасила она. — Тебе камбалу или бычков?
— Соня, мне надо такое, шоб Берта сказала «Вах!» и забыла про ремонт хоть на один вечер, — признался Моня.
— Тогда бери саргана. Свежий, только с шаланды. Фосфора в нём столько, шо ты будешь светиться ночью вместо ночника, и Берта к тебе потянется.
С полными сумками, оттягивающими руки до колен, Моня брел домой. Начал накрапывать мелкий, противный дождик. Но на душе у реставратора было спокойно. Он выполнил миссию. Он добыл еду. Он спас семью от голода.
У самого подъезда его нагнал ливень. Настоящий, стеной. Моня влетел в парадное, мокрый, но довольный.
Дверь открыла Берта. Она была в рабочем халате и... в косынке из газеты.
— Ты таки успел! — похвалила она, забирая у него сумки. — Какой молодец! Сарган? Ооо, Моня, это песня!
— Я ж говорил! — гордо расправил плечи мокрый Соломон. — А теперь — заслуженный отдых? Я видел Жору, насчёт обоев договорился, но может, перенесем на недельку?
Берта хитро прищурилась.
— Моня, ты помнишь наш уговор?
— Какой? Если дождь — то ремонт. Но я же сходил на базар!
— Ты сходил, когда дождя НЕ БЫЛО. А сейчас дождь ЕСТЬ. И он сильный. Значит, гулять ты уже не пойдёшь.
Моня почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— И шо?
— И то. Жора уже притащил рулоны. Он, кстати, ждёт тебя на кухне, пьёт чай и ест твои пряники.
— ЖОРА УЖЕ ТУТ?! — взревел Моня. — Этот жук?!
— Тише, не пугай попугая Иннокентия, у него и так кризис самоидентификации, он думает, шо он орёл, — шикнула Берта. — Да, Жора тут. И он таки согласился помочь клеить за полцены, если ты отдашь ему того поломанного патефона, который ты не можешь починить уже пять лет.
Моня застыл. Тот патефон был безнадёжен. Отдать его Жоре было не жертвой, а избавлением.
— Берта... Ты гений, — выдохнул он.
— Я знаю, — скромно ответила жена. — А теперь быстро переодевайся, ешь свой сырник, и вперёд. Смена работы — лучший отдых!
Через час квартира наполнилась звуками бурной деятельности. Жора травил байки про контрабанду в порту, намазывая клей густым слоем. Моня, стоя на стремянке, вдохновенно стыковал сложный узор, забыв про усталость. Берта руководила процессом снизу, иногда подавая ценные указания:
— Моня, левее! ЕЩЁ левее! Ты клеишь криво, как жизнь моего бывшего мужа! Ой, извини, ты же мой единственный муж. Ну всё равно, ровнее!
Виниловые обои ложились на стену мягко и покорно. Пахло клеем, дождём из открытой форточки и жареным сарганом, которого Берта успела приготовить в перерыве между командами.
К вечеру коридор преобразился. Он сиял золотом и бежевыми переливами.
— Шикардос! — оценил работу Жора, вытирая руки о штаны. — Ну, патефон я забираю?
— Забирай, грабитель, — махнул рукой Моня, любуясь стеной.
Когда сосед ушёл, Моня и Берта сели на кухне пить чай. За окном шумел ночной ливень, отмывая город от пыли. Дома было тепло, пахло выпечкой и счастьем.
— Ну шо, — спросила Берта, откусывая кусочек пряника. — Ты очень устал, бедный мой каторжник?
Моня посмотрел на свои руки, перепачканные клеем, на довольную жену, на полную миску рыбы.
— Знаешь, Симо... тьфу, Берточка, — улыбнулся он. — Таки ты была права. Смена работы — это вещь. И обои красивые. И сарган удался. И Жору надули с патефоном — там пружина лопнула в трех местах, он его в жизни не заведет.
— О, я знала это! — рассмеялась Берта. — Мы одна сатана, Моня.
— А завтра? — вдруг спросил он с опаской. — ШО у нас завтра в планах?
Берта посмотрела в окно.
— А завтра, Моня, обещают солнце. Так шо бери свою удочку... Мы идём на пирс. Я буду лечить попугая Иннокентия морским воздухом, а ты будешь ловить нам ужин.
— Рыбалка? — глаза у Мони загорелись. — Это я люблю. Это я с моим удовольствием!
— Вот и договорились, — Берта погладила его по руке. — А то ишь, разнылся. Семья — это такой механизм, Моня, его смазывать надо. Любовью, сарганом и вовремя поклеенными обоями.
Моня согласно кивнул. В соседней комнате проснулись механические часы, и кукушка, наконец прочистив горло, вместо привычного хрипа вдруг чётко и звонко прокуковала двенадцать раз. Даже механизмы в этом доме понимали: когда царит согласие, всё работает как надо.
— НИШТЯК, — прокомментировал попугай Иннокентий из своей клетки, впервые за неделю сказав что-то, кроме цитат из Кафки.
И это была чистая правда.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!