— Мы уже всё решили, Ксения, дарственная на Олега оформлена, документы у нотариуса, так что спорить бесполезно, — отец даже не поднял глаз от тарелки, продолжая размеренно нарезать буженину, словно говорил о погоде, а не о лишении меня наследства.
Звук вилки, царапнувшей по фаянсу, показался мне оглушительным. Я замерла. Взгляд метнулся к матери, затем к младшему брату Олегу. Тот сидел с самодовольной ухмылкой, лениво ковыряя вилкой в салате. Ему скоро тридцать, а он всё ещё смотрит на мир глазами избалованного подростка, уверенного, что взрослые решат любые проблемы.
— Повтори, пап, — попросила я, чувствуя, как кровь отливает от лица, но голос остаётся пугающе ровным. — Ты сейчас сказал, что бабушкина «трёшка», в которую я вложила душу и все свои накопления, теперь принадлежит ему?
Мать нервно оправила скатерть, не решаясь встретиться со мной взглядом.
— Ксюша, ну зачем ты так драматизируешь? — её голос звучал виновато, но с нотками агрессивной защиты. — У Олега сложная ситуация. Девушка его беременна, им жить негде. А у тебя карьера, машина, ты пробивная. Ты сильная, заработаешь ещё, а брату нужнее! Мы должны помогать тем, кому тяжелее.
Я медленно выдохнула. Никаких истерик. Только холодный расчёт.
— Значит, «нужнее»? — переспросила я. — А ничего, что у нас был уговор? Пять лет назад, когда бабушки не стало, вы сказали: «Ксюша, приводи квартиру в порядок, делай ремонт, и половина — твоя, а вторую выкупишь у нас по кадастровой стоимости». Я поверила.
— Ну, мало ли что мы говорили! — взорвался Олег, его лицо пошло красными пятнами. — Обстоятельства изменились! Я женюсь, мне нужно жильё сейчас, а не когда-нибудь. Ты, сестрёнка, эгоистка. Только о деньгах и думаешь. А мы — семья!
— Семья? — я усмехнулась. — Хорошо. Давайте поговорим как семья. Я вложила в этот ремонт три с половиной миллиона рублей. Я меняла проводку, которая искрила при каждом включении чайника. Я выравнивала стены, с которых сыпалась штукатурка. Я ставила немецкую сантехнику, потому что вы хотели, чтобы было «на века». Где мои деньги?
Отец отложил приборы и нахмурился.
— Ксения, ты что, с родителей деньги требовать будешь? Совсем совести нет? Ты делала это для себя, жила там бесплатно эти годы. Считай, это была аренда.
— Аренда? За три с половиной миллиона? Дороговато для старого фонда, не находишь?
Я встала из-за стола. Стул тяжело шатнулся, но устоял. Мне вдруг стало противно находиться в этой кухне, где пахло жареной курицей и предательством. Иллюзии рухнули. Передо мной сидели не любящие родители, а люди, которые просто использовали меня как ресурс, пока я была удобной. Теперь удобным стал Олег — «продолжатель фамилии», хоть и без гроша в кармане.
— Хорошо, — произнесла я ледяным тоном. — Раз вы решили поступить по-свински, я буду действовать по закону.
Я взяла со стула свою сумку и достала оттуда увесистую папку с файлами. Я всегда вожу рабочие документы с собой, но сегодня её вес ощущался как оружие.
— Что это? — насторожилась мать.
— Здесь всё, — я положила руку на пластиковую обложку. — Каждый чек. Договоры с бригадой строителей. Акты приёмки работ. Счета за материалы. Всё оформлено на моё имя. В Гражданском кодексе есть статья о «неосновательном обогащении». Поскольку квартира теперь принадлежит Олегу, то и все неотделимые улучшения — тоже его. А значит, он обязан возместить мне их стоимость.
Олег поперхнулся компотом.
— Ты блефуешь! — выкрикнул он. — Не пойдёшь ты в суд! Позориться не захочешь!
— Позор — это обкрадывать дочь, прикрываясь внуками, — отрезала я. — У тебя есть выбор, братик. Либо ты завтра же пишешь отказ от дарения, и мы оформляем квартиру на меня, как и договаривались, либо готовь три с половиной миллиона. Плюс судебные издержки и оплата моего адвоката. А он, поверь, очень дорогой. Я ведь сильная, я на хорошего юриста заработала.
— Дочка, опомнись! — мать схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Ты нас в могилу свести хочешь?
— Нет, мама. Я хочу справедливости. У вас время до завтрашнего утра.
Я развернулась и вышла в прихожую. Одевалась я медленно, стараясь унять дрожь в руках. Из кухни доносились крики. Отец орал на Олега, что тот «вляпался», мать рыдала, Олег визгливо доказывал, что я не посмею. Но я уже знала — посмею.
Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнула прохладный вечерний воздух. Не было ни слёз, ни желания жалеть себя. Была только злость — холодная, расчётливая, функциональная. Она помогала мыслить ясно.
Утром мне позвонил отец. Голос у него был серый, тусклый, как осеннее небо.
— Приезжай к нотариусу к двенадцати. Олег откажется от квартиры.
В конторе мы почти не разговаривали. Олег сидел в углу, уткнувшись в телефон, и даже не поздоровался.