— Три миллиона рублей. Я прикинула по рыночной стоимости, это как раз моя доля. — Тамара Ивановна швырнула на кухонный стол пухлую папку с бумагами. — Срок вступления в наследство — полгода, но деньги мне нужны сейчас. Сама знаешь, у меня ремонт на даче встал.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. С поминок не прошло и месяца. В прихожей еще стоял слабый запах ладана, а мать моего мужа уже пришла с калькулятором и готовым прайс-листом на нашу жизнь.
— Тамара Ивановна, вы шутите? — я отодвинула от себя чашку с водой. — Какие три миллиона? Какая доля?
— Обыкновенная. Законная, — свекровь по-хозяйски выдвинула стул и села, даже не сняв плащ. — Квартира куплена в браке? В браке. Машина оформлена на Олега? На Олега. Я, как мать, наследница первой очереди. Наравне с тобой. Так что давай без сцен, Марина. Я женщина деловая, мне истерики ни к чему. Либо ты выплачиваешь мне компенсацию, либо я выделяю свою долю в натуре. Заеду в маленькую комнату, буду жить. Или сдам кому-нибудь. Гастарбайтерам, например.
Она говорила буднично, словно выбирала колбасу в магазине. В её глазах не было ни капли горя по ушедшему сыну, только холодный блеск алчности.
— Вы прекрасно знаете, на чьи деньги куплена эта квартира, — тихо ответила я, чувствуя, как ледяное спокойствие накрывает меня с головой. Никаких слез. Только холодная ярость. — Мои родители продали свою «трешку» в центре и переехали за город, чтобы мы с Олегом жили здесь. Вашего участия здесь — ноль. Олег тогда даже не работал, диплом писал.
— Это всё слова, — отмахнулась она, доставая из сумки блокнот. — В документах собственник ты, дата покупки — после ЗАГСа. Значит, имущество общее. Мой сын тут жил, ремонт делал, вкладывался! Не смей обесценивать его вклад!
— Вклад Олега? — переспросила я.
— Именно! И машина. «Тойота» новая, дорогая. Я посмотрела объявления, такая сейчас миллиона два стоит. Половина — моя.
Я встала из-за стола. Спорить с ней было бесполезно. Она подготовилась, накрутила себя и пришла воевать. Ей не нужна была правда, ей нужны были деньги.
— Хорошо, — кивнула я. — Вы хотите получить то, что по праву принадлежало вашему сыну? То, во что он действительно вкладывал свои ресурсы, время и деньги?
— Конечно, — насторожилась свекровь, но в её взгляде мелькнуло торжество. Она решила, что я сломалась.
— Сидите здесь. Я сейчас.
Я вышла на балкон. Там, в углу, за банками с соленьями, стоял его мир. Мир, куда он сбегал каждые выходные, оставляя меня одну решать бытовые вопросы. Огромный чехол с удочками, ящик со снастями, забродные сапоги и старый, протертый рюкзак.
Олег был фанатиком рыбалки. Все свои премии, все подработки он спускал в рыболовных магазинах. «Марина, это японский спиннинг, он вечный!» — говорил он, принося очередную палку за безумные деньги, пока я кроила бюджет, чтобы оплатить коммуналку и купить продукты.
Я сгребла всё это добро. Тяжелый ящик оттянул руку. Вернулась в прихожую, открыла шкаф. Достала его любимый камуфляжный костюм, который он берег пуще выходного пиджака. Свалила всё в огромный пакет из супермаркета.
Вернувшись на кухню, я с грохотом поставила ящик на стол перед свекровью. Рядом положила чехол с удочками и пакет с вещами.
— Вот, — сказала я. — Это единственное, что Олег купил на свои личные деньги за пять лет брака.
Тамара Ивановна брезгливо отодвинулась от пыльного чехла.
— Ты мне зубы не заговаривай. Я про недвижимость говорю.
— А недвижимости Олега здесь нет, — жестко отчеканила я. — Здесь есть стены, оплаченные моим отцом. И есть машина, купленная в кредит. Кстати, про машину.
Я метнулась в комнату к секретеру, достала папку с банковскими договорами и вернулась на кухню.
— Вот кредитный договор. Остаток долга — восемьсот тысяч рублей. Хотите половину машины? Без проблем. Забираете ключи и половину долга. Будете платить банку по двадцать тысяч в месяц следующие три года. Оформляем?
Лицо свекрови вытянулось. Она начала быстро моргать, переводя взгляд с бумаг на меня.
— Какой кредит? Он говорил, что накопил…
— Врал, — пожала я плечами. — Чтобы перед мамой богатым казаться. Так что, Тамара Ивановна? Вступаете в наследство на автомобиль? Вместе с долгами, разумеется.
Она поджала губы, понимая, что этот раунд проигран.
— Ладно, черт с ней, с машиной. Но квартира! Кредитов на ней нет. Так что гони мои полтора миллиона за долю. Или я завтра же вызываю слесаря и вселяюсь. Буду жить в зале, телевизор смотреть.
Я посмотрела на кучу рыболовного барахла на столе.
— Тамара Ивановна, я предлагаю вам сделку. Прямо сейчас. Вы забираете вот это всё. Это дорогие вещи. Олег говорил, что один этот ящик стоит тысяч сто. Тут воблеры, катушки фирменные. Продадите на Авито — получите деньги. Забирайте это как память и как долю имущества. И забудьте дорогу в этот дом.
— Ты меня за дуру держишь? — взвизгнула она, вскакивая со стула. — Тряпки мне свои суешь? Старье вонючее? Я в суд пойду! Я тебя по миру пущу!
Она схватила свою папку, чуть не опрокинув рыболовный ящик.
— Ноги моей здесь не будет, пока ты деньги не приготовишь! Жди повестку!
Она вылетела в коридор. Хлопнула входная дверь так, что посыпалась штукатурка. Я осталась стоять посреди кухни в полной тишине.
Сердце колотилось где-то в горле, но страха не было. Я знала, что суд она проиграет — все чеки от перевода родительских денег у меня сохранились, юрист меня давно успокоил. Но сам факт этой грязи, этой мелочной войны…
Я посмотрела на стол. Рыболовный ящик стоял открытым — видимо, замок отщелкнулся, когда я его ставила. Сверху лежали какие-то коробочки, мотки лески.
«Надо всё это выбросить, — подумала я. — Или отдать соседу, дяде Мише, он оценит».
Я начала складывать вещи обратно, чтобы унести их на помойку. Подняла верхний лоток с блеснами. Он оказался тяжелым, но под ним что-то зашуршало.
Я замерла.
На дне ящика, под старыми поплавками, лежал плотный полиэтиленовый пакет, перемотанный синей изолентой. Я осторожно достала его. Разрезала ленту кухонными ножницами.
Внутри лежали деньги. Пятитысячные купюры. Пачка была толстой, увесистой.
Я начала считать, руки сами собой двигались механически. Пятьдесят, сто, двести…
Миллион двести тысяч рублей.
И сложенный вчетверо тетрадный листок. Я развернула его. Почерк Олега, размашистый, торопливый:
«Мам, это тебе на юбилей. Копил три года, халтурил, Маринке не говорил, а то бы на ремонт пустила или на отпуск. Купишь себе ту дачу соседскую, о которой мечтала. Люблю, сын».
Я опустилась на стул, сжимая в одной руке пачку денег, а в другой — записку.
Олег умер за неделю до её юбилея. Не успел отдать.
Я перевела взгляд на дверь, за которой пять минут назад исчезла Тамара Ивановна. Она только что отказалась от «старого вонючего хлама». Она кричала, требовала миллионы, угрожала судом. А её настоящий подарок, накопленный сыном в тайне от меня, лежал прямо перед ней. Ей нужно было просто взять этот ящик. Просто принять память о сыне, а не требовать квадратные метры.
Я взяла зажигалку, которой Олег прижигал леску. Поднесла огонек к углу записки. Бумага вспыхнула мгновенно, скручиваясь в черный пепел.
Деньги я убрала в карман. Ремонт в квартире давно пора было обновить. А Тамара Ивановна пусть судится. У неё ведь так много свободного времени.