Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки упала фарфоровая статуэтка – подарок моей бабушки. Осколки разлетелись по начищенному полу. Я не стала их поднимать. Просто стояла, прислонившись к косяку, и дышала. Ровно, глубоко, как учили в видео по дыхательной гимнастике. Но внутри всё сжималось в тугой, колючий комок.
– Ты вылетишь из этого дома, если откажешь моей матери, – только что сказал мне Сергей.
Эти слова висели в воздухе, тяжелые и нелепые, как дым после пожара. Мой дом. Квартира, доставшаяся мне от родителей, где каждый уголок я обустраивала сама, на свою скромную учительскую зарплату. Где мы с ним вместе красили стены три года назад, и он тогда испачкал мне волосы бирюзовой краской. Смеялись.
Теперь он смотрел на меня незнакомым, плоским взглядом. А за его спиной, в дверном проеме гостиной, маячила фигура свекрови. Валентина Петровна не вошла, она «присутствовала». Сложив руки на животе, с лицом, выражающим святое право на управление.
– Сергей, о чем ты? – голос мой прозвучал тише, чем я хотела. – Это мой дом. Моя квартира. Причем здесь твоя мама?
– Мама будет жить с нами, – отчеканил он, не глядя мне в глаза. Смотрел куда-то поверх моего плеча. – Ей одной тяжело. А тут место есть. Просто освободишь свой кабинет, переедешь в ту комнатку. Мы с мамой всё обсудили.
Комнатка. Он так называл нашу бывшую кладовку, три на три метра, без окна.
Я превратила свой кабинет, светлую комнату с балконом, в место, где проверяла тетради, где росли мои фиалки на подоконнике, где висела картина, которую я написала сама. Мое убежище.
– Нет, – сказала я просто. Без истерики. Просто констатация факта, как дважды два. – Она не будет здесь жить. У неё есть своя квартира. Я не буду делать свой кабинет в кладовке.
Именно тогда он это и произнес. Ту самую фразу. «Вылетишь из этого дома». В его голосе не было злости. Была холодная, административная уверенность. Как будто он сообщал о решении жилищной комиссии.
Валентина Петровна кашлянула в кулак.
– Сереженька, не горячись. Наташ, ты подумай. Тебе одной такая большая жилплощадь не нужна. Мы – семья. Надо помогать друг другу.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, с которым делила постель шесть лет. И вдруг увидела не мужа, а мальчика. Вечного мальчика, который в сорок два года ищет одобрения мамочки. Который принес ее в наш дом, чтобы она навела здесь свои порядки. Чтобы окончательно стереть мои следы.
Боль сменилась чем-то другим. Ледяным и острым.
– Ты собрал вещи? – спросила я тихо.
Он моргнул, сбитый с толку.
– Какие вещи?
– Свои. Если ты решил, что здесь будет жить твоя мама, значит, ты решил создать с ней новую семью. Я не против. Но – в её квартире. А здесь живу я. И ты будешь жить со мной. Или не будешь жить здесь вообще.
На его лице поползло сначала непонимание, затем презрительная усмешка.
– Ты что, это серьезно? Ты меня выставляешь?
– Я защищаю свой дом, Сергей. От твоих нелепых ультиматумов. Ты сказал, что я вылечу. Значит, это война. А на войне действуют четкие правила.
Я открыла шкаф, достала его старый чемодан на колесиках, тот самый, с которым он приехал ко мне когда-то. Начала складывать его вещи. Рубашки, носки, спортивный костюм. Не всё. Только самое необходимое. Действовала на автомате.
Он ворвался в комнату.
– Ты совсем спятила! Прекрати этот цирк!
– Это не цирк, – отрезала я, не оборачиваясь. – Это твое решение. Ты выбрал маму. Я принимаю твой выбор. Вот твои вещи. Ключи от машины на тумбе. Документы – в верхнем ящике.
Валентина Петровна завизжала в дверях:
– Он твой законный муж! Вы в браке!
Я наконец обернулась. Посмотрела на них обоих. На его багровеющее от бессильной злости лицо. На её перекошенную обиду.
– Законный муж не угрожает жене выселением из её же квартиры, – сказала я четко. – А сейчас вы оба пойдете на выход.
Я застегнула чемодан, поставила его вертикально. Потом взяла его под одну руку, а другой – мощно и цепко ухватила Сергея за рукав его же пиджака. Он был тяжелее меня, но элемент неожиданности сработал. Он отшатнулся, потерял равновесие и потянул за собой чемодан.
– Что ты делаешь?! Пусти!
– Провожаю, – сквозь зубы выдавила я, таща его к выходу из спальни.
Он сопротивлялся, но как-то вяло, больше от изумления, чем от реального желания остаться. Валентина Петровна металась вокруг, пытаясь то оттащить меня, то подхватить сына. Мы, сплетясь в нелепую группу, вывалились в коридор. До входной двери оставалось пять шагов.
И тут во мне проснулась не просто обиженная жена. Проснулась та самая Наташа, которая в десять лет гоняла во дворе пацанов, которая одна тянула на себе ремонт в этой квартире, которая не боялась ничего. Я рванула дверь нараспашку, создав мощный поток воздуха.
– Вон! – крикнула я так, что соседка за стеной, наверное, вздрогнула. И со всего размаха вытолкнула Сергея и его чемодан за порог.
Он сделал две неуклюжие подскакивающие ступеньки по лестничной площадке, отчаянно махая руками, пытаясь поймать чемодан, который покатился впереди него. Потом споткнулся о него же и, с глухим стуком и негодующим возгласом, съехал по первым пяти ступеням лестницы, пока не уперся в перила.
Свекровь замерла в ужасе, зажав ладонью рот. Я стояла в дверном проеме, дышала тяжело, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя легкую дрожь в коленях.
Сергей медленно поднялся на ноги, отряхивая брюки. Он посмотрел на меня снизу вверх. И в его взгляде уже не было ни злобы, ни высокомерия. Было недоумение. И, как мне показалось, краешек какого-то нового, незнакомого уважения.
– Ты… ты сумасшедшая, – хрипло сказал он, но уже без прежней уверенности.
– Да, – ответила я спокойно. – Сумасшедшая хозяйка в своем сумасшедшем доме. Ключи у тебя. Приходи за остальными вещами, когда определишься, с кем ты хочешь жить. С мамой или со взрослой жизнью.
Я захлопнула дверь. Повернула ключ. Прислонилась лбом к прохладной деревянной панели. Из гостиной доносились всхлипы Валентины Петровны. Потом шаги – она, видимо, бросилась вниз по лестнице к своему упавшему сыночку.
Я прошла на кухню. Налила стакан воды. Руки дрожали уже по-настоящему. Я допила воду, поставила стакан в раковину и подошла к окну. Через минуту увидела, как они выходят из подъезда. Он волочил чемодан, она что-то горячо и жалостливо говорила, дергая его за рукав. Они сели в его машину и уехали.
Я подошла к телефону и набрала номер лучшей подруги.
– Лен, приезжай, – сказала я, и голос мой наконец стал спокойным. – Купи вина. Закажем роллы и попоём караоке.
Никогда не позволяй никому, даже самому близкому человеку, решать, где твое место — в буквальном и переносном смысле. Дом — это не просто стены, это продолжение твоего достоинства, и как только в его дверях появляется тот, кто готов это достоинство выбросить на помойку вместе со старыми вещами, у него только один путь — обратно, за порог. Порой единственный способ сохранить себя — это раз и навсегда показать, кто здесь на самом деле хозяйка, чтобы звон упавшего чемодана на лестнице навсегда отбил охоту приходить с пустыми угрозами и чемоданными амбициями.