Звон хрустального бокала, который Вадим задел локтем, прозвучал в тишине столовой как выстрел стартового пистолета. Я даже не вздрогнула, только крепче сжала под столом край салфетки, чувствуя, как грубая ткань врезается в ладонь.
— Осторожнее, — ледяным тоном произнесла Элеонора Карповна, не поворачивая головы. — Этот сервиз твой дед привез из ГДР, когда ты еще пешком под стол ходил. Марина, вытри скатерть. Немедленно.
Я встала, ощущая на себе тяжелый взгляд Виктора Андреевича, начальника моего мужа. Он сидел напротив, грузный, с красным лицом, и явно чувствовал себя не в своей тарелке в этом музее антиквариата, в который свекровь превратила свою трехкомнатную «сталинку» на Кутузовском. Его жена, миниатюрная женщина с испуганными глазами, теребила нитку жемчуга на шее.
Сегодня решалась судьба Вадима. Должность директора филиала. Ради этого ужина я два дня не вылезала из кухни, нарезая, взбивая и запекая, пока свекровь ходила следом и проводила пальцем по полкам в поисках пыли.
— Прошу прощения, — тихо сказала я, промокая пятно от воды.
— У невестки руки не для тонкой работы, — громко, с наигранным сочувствием пояснила гостям Элеонора Карповна. — Тверская генетика, знаете ли. Там привыкли дрова рубить, а не хрусталь держать.
Вадим нервно хохотнул и тут же уткнулся в тарелку с заливным, словно улитка, прячущаяся в раковину при малейшей опасности. Трусость мужа была привычной, как старые обои в прихожей, которые давно пора сменить, но все руки не доходят.
— А мне кажется, Марина отличная хозяйка, — подал голос Виктор Андреевич, отодвигая пустую тарелку. — Утка была великолепна.
Свекровь поджала губы так сильно, что они превратились в тонкую нитку. Похвала в мой адрес в этом доме приравнивалась к государственной измене.
— Это только прелюдия, — Вадим наконец оторвался от заливного, стараясь говорить бодро, но голос предательски дал петуха. — Сейчас будет гвоздь программы. Марина, неси суп!
Я направилась на кухню. В груди стоял тяжелый ком, мешающий дышать. Я знала этот сценарий: сейчас она найдет изъян. Пересолено, недосолено, слишком горячо, слишком холодно. Но сегодня я была уверена в себе. Сборная мясная солянка по прадедовскому рецепту. Четыре вида мяса, каперсы, бочковые огурцы, оливки и густой, янтарный бульон, который я томила пять часов.
Я внесла супницу. Аромат копченостей и пряных трав мгновенно наполнил комнату, перебивая затхлый запах старой мебели и нафталина.
Разливала молча. Сначала гостям, потом мужу, потом свекрови. Последней — себе.
Элеонора Карповна взяла ложку, словно скипетр. Она не спешила. Сначала долго изучала содержимое тарелки, брезгливо приподнимая кусочки мяса.
Она поднесла ложку ко рту. Громко, демонстративно сербнула. Скривилась, будто раскусила лимон вместе с кожурой.
— Помои, — отчеканила она.
Виктор Андреевич поперхнулся.
— Мама, ну зачем ты так... — жалобно протянул Вадим.
— Не перебивай мать! — рявкнула она, и муж снова сжался. — Я говорю правду. Это невозможно есть. Кислота сплошная. Ты что, Марина, решила отравить Виктора Андреевича, чтобы Вадим не получил место? Или просто продукты перевела по своей глупости?
— Я пробовала, вкус сбалансированный, — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри бушевал пожар.
— Сбалансированный? Для свиней в твоей Твери — может быть. А здесь люди едят. На, сама попробуй этот шедевр.
Элеонора Карповна наклонилась над тарелкой, набрала в рот слюны и с хриплым звуком плюнула прямо в центр дымящегося бульона. Пенный плевок медленно расплылся среди оливок и лимона.
Время остановилось. Я видела расширенные от ужаса глаза жены начальника. Видела, как Виктор Андреевич медленно кладет ложку на стол. И видела Вадима. Он смотрел на скатерть, старательно разглаживая несуществующую складку. Он снова предал меня. Промолчал. Позволил вытереть об меня ноги при посторонних людях.
В этот момент страх исчез. Я поняла, что больше не хочу быть частью этого цирка. Я не жертва. Я просто зритель, который решил покинуть плохой спектакль.
Я встала. Спокойно, без резких движений. Взяла тарелку свекрови двумя руками. Края были горячими, но я этого почти не чувствовала.
— Вы правы, Элеонора Карповна, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Это блюдо требует особой подачи.
Одним коротким движением я перевернула тарелку ей на голову.
Густая, жирная, красно-коричневая масса тяжело плюхнулась на ее перманентную укладку. Горячий бульон ручьями потек по лбу, заливая глаза и стекая за шиворот шелковой блузки. Ломтик лимона прилип к виску, словно кокетливая заколка. Кусочек копченой колбасы застрял в седых локонах.
Свекровь замерла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед. Она была похожа на жуткого клоуна, которого облили краской.
— Ты... Ты... — прохрипел Вадим, вскакивая со стула. В его глазах был животный ужас. — Ты что наделала?! Это же мама!
— Говорят, томаты и сметана отлично омолаживают, — заметила я, вытирая руки салфеткой. — Пользуйтесь, мама. Это за счет заведения.
Я повернулась к гостям. Виктор Андреевич смотрел на меня со странной смесью шока и... уважения?
— Прошу прощения за испорченный вечер, — сказала я. — Десерта не будет. Рекомендую покинуть этот дом, здесь плохая аура. Заразная.
Я вышла в прихожую. За спиной наконец раздался пронзительный визг свекрови, переходящий в ультразвук, и суетливое бормотание Вадима. Он бегал вокруг мамочки, не зная, чем вытирать жир — скатертью или своим галстуком.
Я надела пальто, сунула ноги в сапоги. Вещи? К черту вещи. Я куплю новые. У меня есть паспорт в сумке и диплом технолога пищевого производства. Остальное — наживной мусор.
Через неделю я узнала, что Вадима не повысили. Виктор Андреевич сказал ему, что человек, не способный защитить свою жену, не сможет защищать интересы компании. Но мне было все равно.